Но человеческий голос пробуждает нас,
И мы тонем.
Поскольку без помощи Афродиты - Эроса нельзя сделать ничего… существенного.
Двойные любовные сближения
Галлюцинации, миражи, фата-моргана; алкогольное и наркотическое опьянение; дрим-лэнд и загробные страны - все это иррациональные, зыбкие, множественные пространства стихии воды за кордоном здравомыслящей ойкумены.
Расы и этносы, повинуясь воле своих богов, жили согласно законам и установлениям, обретенным за долгие века - ныне это называется поверьями, фольклором, народной мудростью и т. д.
После вторжения того или иного монотеоса и отмены этнических божеств началось постепенное угасание понятия этнос, ибо легенды, обряды, ремесла утратили магический этногенез. И после того как просветители и энциклопедисты провозгласили общее человечество и единого бога - вселенский часовой механизм - расы и этносы продолжают регрессировать, равно как…
Церкви, браки и семейство
Мира старого злодейство…
в "Бесах" Ф. М. Достоевского.
Вернее.
Мы "для проформы" обязаны с ними считаться, но это лишняя головная боль. Сейчас группа, связанная общим интересом, образуется так: собираются пять-шесть человек и говорят: сверим наши часы. Точность, синхронность, согласованность. Перефразируя Орвелла: все часы ходят одинаково, но некоторые часы точнее остальных. Обладатель самых точных часов - лидер группы, других заслуг у него нет. Главные часы задают ритм - попробуйте сбиться, и все пропало. Асин-хронность, аморальность, асоциальность, собственно, и определяют индивида. Негативные определения, увы, холоден, неприютен так называемый внутренний мир, центробежная сила выталкивает нас и принуждает к идентификации… с чем угодно.
Ввязываемся в толпу вокруг автокатастрофы, затем нас информируют о пропаже нашего бумажника, затем звонит мобильник - горит, мол, наша квартира. Яростная агрессия асинхронности. Где наше "я"? А черт его знает. Попадая в режим асинхронности, паники, мы великолепно чувствуем отличие покинутости от коллективного тепла. Проклинать социум и механизацию лучше все же в комфортабельной квартире, нежели в ледяных пустынях Лабрадора. Покинутость, одиночество, призыв к помощи течет в нашей крови, и мы прижимаемся к социуму ради душевного и телесного тепла.
Материя души, плазматическая, измученная, реактивная, хочет, чтобы ее организовали практические системы и авторитеты. "Субтильное тело" представляется сказкой в манере "Рыбака и его души" Оскара Уайльда. Сказки не читают, умирая от жажды в пустыне, замерзая в морозных сумерках. Надо жить в комфорте, в тепле, при деньгах. Тогда, пригубив шартрез, рассматривая кольца на ухоженных пальцах, голосом пусть менее волшебным, чем у Оскара Уайльда, вкрадчиво и скептически рассказывать дамам о поэзии генной инженерии, искусственном оплодотворении, клонировании и т. д. Вот именно и т. д. Даже Уайльд вряд ли извлек что-либо изысканное из этой нудной чепухи.
Агенты деструкции, предоставленные себе, делают свое дело медленно и незаметно, при внешней агрессии скорость деструкции резко возрастает. Когда подверженное гибели уничтожается, земная субстанция (проститутка, гнилое дерево, ржавая монета) обретает возможность проявления скрытого средоточия - это означается в герметике окружностью без центра, в греческой мифологии термином "фанетия". Данная окружность, данная фанетия может выявить из центра своего сокровенный сперматический эйдос - тогда вполне вероятна ферментация, то есть вспышки и озарения качественно расширенного восприятия, выход за пределы разумно обусловленного чертежа бытия. В повести Лавкрафта это поиск реальности неведомого Кадата, в примечательном рассказе Александра Грина "Фанданго" это…
"Фанданго" заслуживает особого внимания.
Энергическая ось повествования - мелодия испанского танца - соединяет две строфы знаменитого стихотворения Гейне в парафразе Александра Грина:
На севере диком, над морем
Стоит одиноко сосна.
И дремлет, и снегом сыпучим
Засыпана, стонет она.Ей снится: в равнине,
В стране вечной весны,
Зеленая пальма… Отныне
Нет снов иных у сосны…
Стихотворение интерпретировано в смысле конкретного и беспощадного столкновения abundatio и privatio.
Голодный, холодный, нищий Петербург 1921 года. Царство лишенности. Мерзлое одиночество интеллигентного героя среди "шмыгальцев", ошалелых от беготни за хлебом и дровами граждан всех мастей - от профессоров до воров. Александр Грин осторожно, предчувствиями, диссонансами вводит пространство abundatio. Явление цыган в белесом, морозном тумане:
"Завидев цыган, невольно старался я уловить след той неведомой старинной тропы, которой идут они мимо автомобилей и газовых фонарей… Что им история? эпохи? сполохи? переполохи?.. Всегда они были вразрез всякому настроению, всегда пересекали его".
И еще любопытное уточнение. Герой сидит в нищенской комнатенке и ждет хозяина - художника: "В то время, как я сидел, я испытал - может быть, миллионной дробью мгновения, - что одновременно во мне и вне меня мелькнуло пространство, в которое смотрел я перед собой. Отчасти это напоминало движение воздуха. Оно сопровождалось немедленным беспокойным чувством перемещения зрительного центра, - так, задумавшись, я, наконец, определил изменения настроения. Центр исчез. Я встал, потирая лоб и осматриваясь кругом с желанием понять, что случилось. Я почувствовал ничем не выражаемую определенность видимого, причем центр, чувство зрительного равновесия вышло за пределы, став скрытым".
Изнервленное, истощенное восприятие героя пробила, надо полагать, победительная мелодия фанданго. И поскольку микрокосм совершенно иррационально связан с внешним миром, чуждое пространство роскоши юга хлынуло в царство лишенности, используя вполне гуманный повод - безвозмездную доставку испанской делегацией крупы и сахара в голодный Петербург. Но крокодиловой пасти беспрерывной нужды это на один зуб. Граждане ждали дальнейших существенных подарков. И вдруг из вспоротых тюков посыпались гитары, мандолины, звездопады шелков, цветов, экзотических перьев. Вопиющее издевательство над пустым брюхом и рваным башмаком. Деляги и спекулянты, отмеченные добротной буржуазной всеядностью, прикинули, вероятно, как поменять гитары на спички и павлиньи перья на маргарин. Ведь в новое время, согласно Эриху Фромму, главное не ценности, но процесс обмена этих ценностей. В принципе же, если нет "того", то "сверх того" кажется оскорблением жертвам дефицита. И напрасно. Abundatio и privatio, изобилие и лишенность - экзистенциалы, меж которыми нет связи и нет резонанса. Чуждые, враждебные пространства. Только начальник испанской делегации, мистагог и "шутник", способен перебросить радужный мост. И даже его умения мало. Необходимы оперативные медиаторы: странного прозрачного минерала конус, исходящий эффективным зеленым лучом, и картина солнечной залы на стене убогого петербургского жилища. Диффузия, точнее, схватка двух пространств изображается так: "Рассмотрев дверь, я не узнал этой части стены. Она поднялась выше, имея вид арки с запертыми железными воротами, сквозь верхний ажур которых я видел глубокий свод. Больше я не слышал ни стука, ни голоса. Теперь, куда я ни оглядывался, везде наметились разительные перемены. С потолка спускалась бронзовая массивная люстра. Часть стены, выходящей на улицу, была как бы уничтожена светом, и я видел в раскрывшемся пространстве перспективу высоких деревьев, за которыми сиял морской залив. Направо от меня возник мраморный балкон с цветами вокруг решетки, из-под него вышел матадор с обнаженной шпагой и бросился сквозь пол, вниз, за убегающим быком…".
Вполне наглядно и сюрреалистично. Героя случайно зацепили крылья фанданго-фламинго, и без помощи мастера авантюра могла бы кончиться плачевно. Последний пассаж - мажорное conjunctio oppositorum, единство оппозиций:
В равнине над морем зыбучим,
Снегом и зноем полна,
Во сне и в движенье текучем
Склоняется пальма-сосна.
Подобное возможно только под влиянием квинтэссенции.
Экспансия магического пространства "Фанданго" на какой-то момент ломает контракцию голода, холода, лишенности.
Любое пространство лабиринтально. Можно случайно найти выход, но без руководителя или соответственных знаний потерять разум проще простого.
Экспансия либо контракция лабиринта.
Александр Грин дал вариант экспансии солнечного бытия. Знаменитый рассказ Эдгара По "Колодец и маятник" излагает жесточайшую контракцию земной жизни, которая сжимает получше боа-констриктора. Степени этой контракции: осужденный инквизицией узник заключен в камеру более или менее кубическую с колодцем посредине, из колодца выползают крысы, масса крыс; в зеленоватой фосфоресценции на потолке проступает фигура времени, вместо косы - тяжелый и острый маятник, его размах расширяется и притом опускается на связанного узника. Но это цветочки. Стены камеры раскаляются, сближаются, вжимая несчастного в кошмарный колодец…
Фрейдисты считают рассказ сей хорошей иллюстрацией "комплекса зубастой вагины". Это страшная земная вагина, ибо раскаленные стены размалеваны в инфернальном стиле. Куда роскошней смерть в Океаносе. Тиски антарктических льдов, куда попал капитан Немо, светились дивно и радужно в лучах прожектора "Наутилуса".