Всего за 169.9 руб. Купить полную версию
1. Для самого Пушкина прозвище "Сверчок" сопрягалось не только с, говоря словами П. В. Анненкова, "веселым направлением" "Арзамаса". В 1818 году, когда "Арзамас" доживал последние дни, Пушкин пишет совсем неарзамасское по стилю стихотворение "Мечтателю", которое подписывает: "Сверчок". Прозвище становится здесь псевдонимом и, не лишаясь арзамасских аллюзий, создает для осведомленного и просто имеющего тонкий слух читателя ощутимый диссонанс между текстом и авторской подписью. И вот тут-то обнаруживается, что смысл прозвища для Пушкина и его современников, в том числе друзей по "Арзамасу", был шире балладного. На пределы и направленность возможного смещения семантических границ указывают две книги. Одна из них – знаменитая книга Х. И. Гаттерера "Начертание гербоведения" – увидела свет в русском переводе в 1805 году и тем снова привлекла к себе внимание публики. В книге этой есть дополнение, содержащее "Краткое изъяснение употребляемых в гербах изображений, иконологическое описание эмблем и знатнейших Государств с их гербами, по азбучному порядку расположенными". В сем "Кратком изъяснении…" не забыт и сверчок, символика которого трактуется так: "Сверчок, кузнечик или полевой коник, означает негодного стихотворца, враля". То же толкование символа находим и в другой книге, очень известной, выдержавшей за сто с небольшим лет четыре русских издания, – "Емвлемы и символы избранные, на российский, латинский, французский, немецкий и аглицкий языки преложенные, прежде в Амстердаме, а ныне во граде св. Петра напечатанные и исправленные Нестором Максимовичем-Амбодиком". Четвертое, ближайшее ко времени рождения "Арзамаса", издание этой книги вышло в 1811 году и, несомненно, было известно арзамасцам. Логично предположить, что, выбирая прозвище для Пушкина, его собратья по перу держали в памяти и традиционное значение символа, тем более что связанная с символикой сверчка формула "негодного стихотворца" вполне соответствовала стилю арзамасского общения, а применительно к едва вступившему на пиитический путь Пушкину она указывала еще и на его незрелость (что отнюдь не мешало горячим похвалам!), на его недоученность, о которой говорил Жуковский Вяземскому в письме от 19 сентября 1815 года.
Определение "враль" тоже прекрасно вписывается в литературный контекст, ибо "враль", в словоупотреблении XIX века, – это, кроме прочего, писака, рассказчик (по Далю – говорун, забавный пустослов, шутник, балагур). Полагаем, нет надобности приводить многочисленные факты из жизни Пушкина-лицеиста и его характеристики, дошедшие до нас в воспоминаниях современников, чтобы подтвердить уместность такого определения юного поэта. Не чуждался слова "враль", "враки" и сам Пушкин. Так, в IV главе "Евгения Онегина" оно обнаруживается в контексте, связанном с темой содружества:
Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки…
Эти пушкинские строки интересны еще и тем, что в цельном тексте русской литературы, когда читатель вынужден постоянно совершать челночные рывки во времени вперед и назад, они служат в своем роде отсылкой к роману Саши Соколова "Между собакой и волком". Включенные в роман в качестве эпиграфа, стихи эти все через то же слово "враки" образуют аллюзивную цепочку Пушкин – автор "Онегина" в романе – Паламахтеров – Саша Соколов. Все они врали в том смысле, о котором мы говорили. И в этом же смысле все они сверчки.
2. Иная перекличка во времени, а может быть и источник арзамасского прозвища поэта – подпись под памфлетом Д. Н. Блудова "Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых людей". К сожалению, нам неизвестно, была ли эта подпись в рукописи изначально, но памфлет, направленный против Шаховского, был опубликован в "Сыне отечества" (№ LI за 1818 год) за подписью "Св..ч.к". Легко восстанавливаемые буквы вкупе с обозначенными образуют слово "Сверчок". Не будем здесь воспроизводить связи и соотношения, которые присутствуют в системе арзамасских прозвищ, взятых как целое. Заметим только, что ассонанс пушкинского прозвища и псевдонима Д. Н. Блудова весьма знаменателен, поскольку именно упомянутый памфлет положил начало деятельности "Арзамаса".
Следовательно, как и вообще было принято в "Арзамасе", над Пушкиным шутили и Пушкина ценили, что само по себе очевидно до банальности и не нуждалось бы в подтверждении, не облекись оно в конкретные смысловые игры с прозвищем поэта.
Тема безумия в произведениях второй болдинской осени (поэма "Медный всадник" и повесть "Пиковая дама")
Как известно, "Пиковая дама" и "Медный всадник" предельно близки по времени создания – оба произведения написаны в Болдино в октябре 1833 года. Известно также, что вторая болдинская осень заметно отличается от первой. С одной стороны, Пушкин, так же как в 1830 году, постоянно сулит в письмах обильный урожай. Так, 2 октября 1833 года он пишет жене: "Теперь надеюсь многое привести в порядок, многое написать и потом к тебе с добычею"; ей же 11 октября: "Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу – и привезу тебе пропасть всякой всячины" (Х, 451); ей же 30 октября: "Недавно расписался и уже написал пропасть" (Х, 454). С другой стороны, вторая болдинская осень с первых дней вошла не в ту колею. "Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия", – пишет он Наталье Николаевне в том же письме от 2 октября (Х, 448), и далее там же: "Въехав в границы болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи" (Х, 449). Приметы никогда не были для Пушкина пустыми, и на сей раз дурные предзнаменования явно огорчают его. Кроме того, они сочетаются с телесным недомоганием, о котором поэт тоже говорит в письмах: "Я что-то сегодня не очень здоров" (Н. Н. Пушкиной от 8 октября 1833 года. Х, 451); "Все эти дни голова болела, хандра грызла меня… Начал много, но ни к чему нет охоты; Бог знает, что со мною делается" (Ей же, от 21 октября 1833 года. Х, 453). И так до конца болдинского периода. Такое настроение принято объяснять тревогой за жену и детей, которую действительно высказывает Пушкин в первом же письме из Болдина. Но в октябрьских письмах есть еще один постоянно звучащий мотив: в каждом письме Пушкин увещевает жену умерить кокетство, и, как видно по письмам, мысль эта стала для него навязчивой. Трудно утверждать наверняка, что здесь было первичным – думы о возможном нескромном поведении жены рождали болезнь тела и духа или последние выплескивались на бумагу в форме навязчивых ревнивых идей. Так или иначе болдинская осень 1833 года породила три произведения, близких по характеру тревожности: поэму "Медный всадник", повесть "Пиковая дама" и стихотворение "Не дай мне Бог сойти с ума…". Во всех трех обыгрывается реальность или возможность безумия и, как показывает стихотворение, не только отчужденно, применительно к вымышленному герою, но и по отношению к себе. Внешний, принятый, источник стихотворения "Не дай мне Бог сойти с ума…" – весть о безумии Батюшкова – кажется нам мало убедительным. Батюшков был болен с 1822 года. В Россию поэта привезли в 1828 году, и с той поры в его состоянии особенных изменений не было. Дело, по-видимому, в самом Пушкине. Он панически боится безумия и, вместе с тем, не может уйти от мыслей о нем. Тема эта неодолимо притягивает его. Пушкин пытается, как всякий художник, "избавиться стихами" от тревоги и страха и создает при этом из разных произведений по-своему единый текст, в котором одно и то же поворачивает разными гранями, рождая многомерную картину, где свободно совмещаются и смещаются точки зрения и формы их выражения.
О взаимоотражениях "Медного всадника" и "Домика в Коломне" пушкинисты писали. Нечто сходное можно обнаружить и в паре "Медный всадник" – "Пиковая дама". Внешнее сходство здесь очевидно: тут и там герой безумец, тут и там событийное движение, за исключением начала и конца, иллюзорно, ибо основные события происходят в расстроенном воображении героя, и тут и там действия героев, хотя и по-разному, направляет случай и т. д. Однако перед нами произведения разных жанров и разного повествовательного типа, трудно поддающиеся сравнению. Поэтому далее мы будем не столько сопоставлять, сколько противопоставлять их, тем более что узел целого завязывается здесь благодаря не сходству, а различию.