Хотя только что упомянутые семь категорий признаются всеми обществами, многие общества различными способами усложняют этот ряд. Каждая из основных категорий допускает многочисленные внутренние подразделения, а подростки могут как признаваться, так и не признаваться в качестве отдельной группы, обладающей правом на свои собственные культурные образцы. Некоторыми своими физиологическими особенностями подростки отличаются как от детей, так и от взрослых, и техники, разработанные различными обществами для обращения с этими особенностями, представляют значительный интерес для исследователей личности, особенно в свете почти полной безуспешности тех усилий, которые мы предпринимаем в этом направлении. В обществах, которые признают подростков как отдельную категорию и закрепляют за ними деятельности, приспособленные к их особым возрастным условиям, этот период проходит почти или совсем без стресса и переход от детских ролей к ролям взрослой жизни осуществляется с меньшим шоком для личности. Общества, предпочитающие игнорировать особые качества подросткового возраста, могут выбирать два способа справиться с этой ситуацией. Они могут либо расширить вверх детскую категорию, вместе с атрибутированными ей установками и образцами внешнего поведения, включив в нее подростков, либо спроецировать аналогичным образом вниз взрослые категории. В любом случае подросток становится проблемой для самого себя и для других. Если от него ожидают приверженности детским образцам послушания и зависимости, то он либо становится плохим ребенком, бунтующим против авторитетов, либо покоряется и закрепляет эти образцы в самом себе настолько прочно, что испытывает значительные трудности с принятием взрослой ответственности и инициативы, когда для этого приходит время. Если от него, начиная с момента достижения половой зрелости, ожидается следование взрослым образцам, то он оказывается вынужденным принять такие формы поведения, которые требуют максимального напряжения его способностей даже тогда, когда в этих формах нет ничего сверхсложного. Хотя общество может формально классифицировать его как мужчину, он на протяжении еще долгого времени остается мужчиной второсортным, низшим по сравнению с большинством других членов этой категории и, следовательно, уязвимым перед всеми типами фрустраций. По сравнению с любым из этих методов, хуже, возможно, то, что делаем мы, оставляя социальную роль подростков в неопределенности. Мы поочередно требуем от них то детского послушания и подчинения, то инициативы и принятия ответственности, приходящих вместе со статусом взрослого. Результаты этого непоследовательного обращения с подростками слишком хорошо известны исследователям психологии личности, чтобы их здесь обсуждать.
Аскрипция особых культурных образцов индивидам на основе их специализированных родов занятий, вообще говоря, имеет довольно ограниченный характер. Она не может сравниться по широте с той, которая основана на членстве в особых половозрастных группах, а образцы, атрибутируемые в этом случае, обычно представляют собой незначительные расширения, или усложнения, образцов, принадлежащих той половозрастной категории, с которой данный специализированный род занятий связан. Хотя такие профессиональные образцы непременно включают в себя навыки и знания, связанные с соответствующей специальностью, они не обязательно ими ограничиваются. Воспользуемся одним из наиболее часто приводимых примеров. Те, кто работает со сверхъестественным, обычно отличаются от всех остальных членов своей половозрастной категории предписанными образцами одежды и поведения, следование которым ожидается от них даже тогда, когда они не заняты своим особым родом занятий. Каждый в нашем обществе знает смысл стоячего воротничка*, а большинство протестантских сект придерживается мнения, что пастору не подобает курить и употреблять спиртное, пусть даже в умеренных количествах или когда он не находится при исполнении своих обязанностей. Кроме того, индивидам на основании специфики рода их занятий могут атрибутироваться определенные установки и личностные характеристики. Такие аскрипции заложены в природе идеальных культурных образцов и могут иметь мало отношения к реальности, хотя часто находят отражение в поведении других по отношению к таким специалистам. Так, например, наши предки полагали, что все мясники – индивиды бессердечные и кровожадные, и во многих сообществах им, наряду с врачами, было запрещено заседать в суде присяжных в случае предполагаемого вынесения смертного приговора. Опять-таки, трусливость портных служит одним из сквозных мотивов североевропейского фольклора. Каждый из тех моих читателей, кто вырос на сказках братьев Гримм, порой довольно жестоких, вспомнит маленького портняжку из сказки "Семерых одним ударом".
Такие аскрипции имеют не слишком-то большое значение для изучения индивида в так называемых примитивных обществах. В этих обществах формы специализации немногочисленны, а число специалистов невелико. Однако по мере роста сложности культуры профессиональная специализация быстро возрастает, достигая своего пика в таких цивилизациях, как наша. В этих условиях поведенческие образцы и установки, атрибутируемые того или иного рода специалистам, могут играть важную роль при выборе индивидом для себя особого специализированного рода занятий. Это, разумеется, сопряжено со значительной свободой выбора родов занятий, которая также характерна в настоящее время для нашего общества. Мужчина, который чувствует, что получил бы наибольшее удовлетворение, если бы стал портовым грузчиком или бухгалтером, имеет превосходные шансы стать либо тем, либо другим. Однако в тех случаях, когда индивиду не позволено сделать такой выбор, поведение и установки, атрибутируемые членам той группы специалистов, в которую он попадает, могут совершенно ему не соответствовать и часто служат причиной плохого приспособления и психологического дискомфорта. Так, например, сын одного моего знакомого, видного профессора, когда его всеми правдами и неправдами заставили занять академическую должность, в конце концов нашел требования своего университетского положения настолько для себя угнетающими, что покинул университет уже в середине семестра.
Членство в семейных группировках обычно играет весьма скромную роль в детерминации родов занятий индивида, хотя нередко оказывается важным в случае некоторых ремесел, в особенности тех, которые доходны и заключают в себе цеховые секреты, передаваемые по семейной линии. Труд, предписываемый разным индивидам в рамках разделения деятельностей внутри семьи, в первую очередь контролируется, по-видимому, их возрастом и полом, а не их позицией в семейной структуре. Не играет большой роли семейное членство и в определении внешнего поведения членов семьи по отношению к лицам, находящимся вне группы, за исключением тех случаев, когда оно относится к конкретным индивидам или членам других семей, с которыми первая семья установила особые отношения дружбы или вражды. Между тем, принадлежность к семье закладывает основу для аскрипции определенных установок по отношению к аутсайдерам в целом, особенно установки считать их интересы второстепенными по сравнению с интересами членов семьи. И наконец, в обществах, обладающих образцами общей ответственности семьи за действия каждого из ее членов, семейное членство может навязывать индивиду особые формы поведения.
Все эти аспекты культурной аскрипции скорее второстепенны, когда речь идет о семейной организации. Основной аскриптивной функцией семьи является функция обеспечения индивида образцами поведения по отношению к другим индивидам внутри семейной группы. Эти другие индивиды формально классифицируются на основе их биологической или брачной связи с ним, и эта классификация сопровождается аскрипцией конкретных прав и обязанностей по отношению к членам каждого класса. Системы классификации и образцы поведения, предписываемые в отношении взаимодействия с членами каждого класса родственников, могут значительно варьировать от общества к обществу. Описание и классификация систем родственных отношений стали для антропологов одной из любимых забав еще со времен зарождения нашей науки, и накопившаяся литература по данной теме составляет гору томов. Однако различия между такими системами имеют скромное значение для нашей нынешней дискуссии. Для нас важно то, что многочисленные культурные образцы, относящиеся к социальному взаимодействию, атрибутируются индивиду на основе членства в семье и что конкретные индивиды, в отношении которых эти образцы должны применяться, ясно определяются на той же самой основе. Поскольку число индивидов, с которыми данный индивид состоит в том или ином родственном отношении, строго ограничено, а контакты с ними обычно являются тесными и частыми, то семейная ситуация такова, что в ней культурно атрибутируемые образцы особенно чувствительны к модификации посредством опыта. Иными словами, у индивида есть масса возможностей узнать своих родственников как людей и приспособить свое поведение по отношению к ним с учетом своей и их личности. Хотя это и нельзя доказать, опираясь на наши нынешние познания, представляется в высокой степени вероятным, что поведение, заключенное в реальных культурных образцах, соответствующих различным ситуациям родственных отношений, более изменчиво, нежели поведение по отношению к любым другим людям. Тем не менее, это также и одна из тех областей, где общества чаще всего развивают идеальные образцы и где публичное уклонение от этих образцов осуждается наиболее сурово. Отсюда следует, что при исследовании индивидуальных личностей и их социальных сред исследователь должен принимать во внимание как публичное, так и приватное поведение членов семьи по отношению друг к другу. Как часто мужчина, допустивший в обществе бестактность, проводит весь остаток вечера, съёживаясь от страха в ожидании того, что скажет ему его нарочито преданная и доброжелательная супруга, когда они вернутся домой!