Вряд ли в ту пору можно было найти в стране интеллигента, который в той или иной форме не был бы тронут этой болезнью. Но рассмотреть подробно ее течение лучше не на рядовом, а на каком-нибудь особенно выразительном, особенно ярком примере.
Такая возможность у нас есть.
* * *
В 1960 году в Москве, в издательстве "Советский писатель", вышла книга Александра Афиногенова "Дневники и записные книжки". Она включала в себя выбранные места из дневников и записных книжек драматурга, начиная с 1927 года по 1941-й.
Это был, как принято выражаться в таких случаях, совершенно замечательный человеческий документ.
Поначалу, правда, читать этот человеческий документ было не слишком интересно.
На первых страницах там шли записи примерно такого рода:
► Можно не замечать мелких мыслей и случайных предметов. Но, заметив их, нужно обязательно додумать до конца мысль и оглядеть предмет. Не бросай ничего посредине. Разброс, путанье, потеря мыслей, измельчание чувств.
Мелькали и заметки чисто профессиональные: наброски приходящих автору в голову сюжетов. Размышления о читаных или увиденных на сцене пьесах классического репертуара. Например, об ибсеновской "Норе":
► В первом акте открывает основные черты характера, крупными мазками очерчивает фигуры, не торопится с развертыванием действия… В то же время упорно идет подводное накопление фраз, поступков, характеристик, которые впоследствии вступят в бой как аргументы и не будут загружать собой действия.
Другие замечания и соображения, приоткрывающие дверь в так называемую "творческую лабораторию" драматурга:
► Перипетия - трагический момент, дающий действию новое направление, благодаря случайному, но предусмотренному в завязке происшествию…
Поступок сам по себе не производит драматического действия, а как раз разряжает напряжение, освобождая героя от замешательства. Только то действие интересно, которое пробуждает в герое новые чувства для новых замыслов, решений и напряжений.
Все это было, по правде говоря, довольно-таки банально.
Немного интереснее были записи, помеченные мартом - августом 1932 года - в это время Афиногенов путешествовал по Италии:
► Венеция туристов и сама по себе - матроны, грязные лавчонки, босые, рваные ребята, матрацы висят из окон, в переулках нельзя ходить под руку - не разойдешься, - копоть, все окна за решетками, улица в белье - идти и нагибаться, чтобы не свалить чужие подштанники…
В соборе Св. Марка священники отпускают грехи через окошко - как билеты из кассы. Отпуск грехов на четырех языках.
Но и это тоже не так чтобы очень захватывало.
Интересное началось, когда записи подошли к тридцать седьмому году. Точнее - к короткому периоду в жизни автора: с мая 1937-го по февраль 1938-го.
Вдруг - совершенно неожиданно - в эти спокойные, несколько даже отвлеченные размышления на профессиональные темы ворвалась совершенно иная нота. И - совершенно иная тема:
► Нет, все же наше поколение неблагодарно, оно не умеет ценить всех благ, данных ему Великой Революцией, как часто забываем мы все, от чего избавлены, как часто морщимся и ежимся от мелких неудобств, чьей-то несправедливости, считаем, что живем плохо, а если бы мы представили себе прошлую жизнь, ее ужасы и безысходность, все наши капризы и недовольства рассеялись бы мгновенно, и мы бы краснели от стыда за свою эгоистическую забывчивость.
В дневниковых записях прежних лет Афиногенов тоже время от времени отдавал дань размышлениям на эту тему. О прежней, дореволюционной жизни и - современной, новой, сегодняшней. Но там в основе этих размышлений лежало стремление понять эту новую жизнь, разобраться в ее сложностях и противоречиях, в стимулах поведения людей, в движущих ею механизмах:
► Тема неравенства в социалистическом обществе.
Почему ты получаешь большую зарплату?..
Почему она любит тебя, а не меня?
В этих записях он тоже представал перед нами искренним и убежденным сторонником происшедших перемен, а нередко даже и человеком, искренне влюбленным в эту новую, "социалистическую" реальность. Но не было там и тени этого страстного, чуть ли даже не истерического биения себя в грудь.
А теперь это - на каждом шагу.
Буквально в каждой записи ощущается нетерпеливое желание автора не просто заявить (часто совершенно не к месту, ни к селу ни к городу) о своей лояльности, а с какой-то прямо-таки патологической страстью выкрикнуть: "Я люблю! Люблю эту новую жизнь! Я предан ей всем сердцем, всей душой, каждым атомом, каждой молекулой всего моего существа!"
Как и раньше, он делится в дневнике впечатлениями о только что прочитанных книгах. Но раньше все эти его впечатления были в таком роде:
► …В "Виндзорских женах" интрига переплетена очень ловко и опять-таки идет прежде всего от характера Фальстафа-
Шекспир разминается долго, прежде чем пуститься в путь… но разница между ним и Скрибом именно та, что Шекспир строит сюжет из характера и на нем, а Скриб - характер из готового сюжета… подчиняя характер сюжету…
Сомерсет Моэм не оставляет без короткой заметки ни одного виденного им человека… отсюда рождаются сюжеты, образы, положения и характеры…
Теперь же только что прочитанная - или перечитанная заново - книга вызывает у него совсем иные мысли, чувства, ощущения:
► Читал не отрываясь "Боги жаждут". Читал давно когда-то, и тогда запомнилась только мансарда старика, его паяцы и потом - как судья воспользовался девушкой и обманул ее… А теперь прочел, захлебываясь, чтобы со всей силой еще раз ощутить - великое милосердие нашей революции. Там было метание людей, зажатых тисками измены, смены классов, разных интересов. У нас - спокойное шествие вперед одного победившего класса и его партии…
Ну, положим, "Боги жаждут" - книга о революции, и аналогия с "нашей революцией" тут как бы сама собой напрашивается.
Но совершенно те же мысли и те же чувства рождает теперь в его душе и Гамсун, и "Жан Кристоф" Романа Роллана:
► Вот Жан Кристоф, одинокий и раздавленный, бродит по ярмарке на площади среди тучи завистливых карьеристов, лживых журналистов, продажных душ, денежных мешков - нигде не находит он участия… погибай - никому до тебя нет дела… И все кругом - все эти кружки, салоны, кучки, журналы - все покрыто плесенью продажности и разложения, - и, читая, не отрываясь, изредка вздохнешь полной грудью, оглянешься, подумаешь: это же как сон, как кошмар, и какое счастье, что у нас нет ничего на это похожего, что мы, суровые и строгие, не очень-то щедрые на похвалы, - в тысячу раз лучше, и целомудреннее, и чище, и человечнее всех этих фарисеев волчьего мира, где только один закон - угнетения сильным слабого…
Фразочка о "наших людях", суровых, строгих и не очень щедрых на похвалы, явно намекает на то, что автору дневника, как и герою Романа Роллана, тоже иногда приходилось несладко, что и ему случалось страдать от одиночества, не находить участия… Но разве можно сравнивать "их нравы", где человек человеку волк, с нашими, где человек человеку друг, товарищ и брат!
Это, конечно, утешает. Но, как видно, не до конца. И, так и не сумев утешиться этим нехитрым рассуждением, он все больше и больше себя накачивает и в конце концов из крохотной искры этого слабенького самоутешения раздувает пламя уже самой настоящей мазохистской истерики:
► Те, кто дали нам теперешнюю полноводную счастливую жизнь, - те сами хорошо испытали, что значит жизнь прошлая. Нам же она досталась только по воспоминаниям. И только когда читаешь такое вот воспоминание из хорошей книги, глаза наливаются слезами, сердце переполняется благодарностью к тем, кто, несмотря ни на какие препятствия, протесты, крики и измены, - ведет нас по этой дороге настоящей и замечательной жизни…
Таких записей здесь так много и все они так упорно бьют в одну точку, что поневоле - в особенности по контрасту с записями предыдущих лет - начинаешь ощущать за всем этим какую-то странность.
Собственно, ничего такого уж особенно странного тут, пожалуй, и не было бы, если бы не одно обстоятельство. Странность состояла в том, что за семь лет до описываемых событий, а именно в 1930 году, драматург Александр Афиногенов написал самую знаменитую свою пьесу - "Страх".