(М. Зощенко)
Как там у них было тогда - не знаю. Может быть, на заре советской власти на Красную доску и в самом деле вывешивали портреты лучших людей цеха, завода или города. Но в мое время все это выглядело уже иначе.
► …вечером на террасе мы угощали наших хозяев купленным у них же вином. Говорила Егоровна:
- Я, Володя, работаю ото ж бригадиром на винограднику. Ото ж така важка, така тяжела работа, Володя. 3 пяти утра и до самого вечора. Така важка, така трудна работа. Но я люблю важко работать. Когда важко поработаешь, тогда ты собой тоже довольный побываешь.
Дом их, довольно большой, был забит отдыхающими. Мы снимали отдельную комнату. В других комнатах, как в общежитии, койки стояли рядами, каждая стоила два рубля в сутки.
Утром мы проснулись рано, солнце стояло уже высоко. Я вышел в сад к умывальнику и увидел в глубине сада сарай. Дверь сарая открыта, а внутри сарая на раскладушке ничком, в том же самом рваном, высоко задравшемся сарафане лежит наша хозяйка. Надо же, на работу не пошла. Видимо, заболела.
После завтрака я опять увидел ее: она стояла у сарая, потягиваясь как штангист перед взятием веса.
- Вы сегодня не на работе? - спросил я. - Заболели?
- Та ни. У мене ж ото сэссия.
- Сегодня? - удивился я. - Сельсовета?
- Та ни. Ото ж горсовета. Я там у культурной комиссии состою.
Мы с женой уехали на пляж, потом были в кино, потом в ресторане, вернулись - хозяева уже спали. Утром выхожу в сад, вижу - хозяйка опять спит в сарайчике.
- Опять сессия? - спросил я, когда она вышла.
- Та ни. Ото ж партсобрание.
На третий день у нее было совещание передовиков производства. На четвертый что-то еще. В этом доме по-настоящему трудился только ее беспартийный муж. Утром, пока она спала, он по ее приказу уже бежал, как он говорил, "на шоссу" ловить новых квартирантов. А потом в саду что-то строгал, пилил, окапывал деревья.
Поскольку мы уходили из дома раньше ее, а возвращались позже, я никогда не видел нашу хозяйку в достойном ее положения костюме. Всегда в одном и том же сарафане.
Она была словоохотлива и много раз повторяла, что любит тяжелую работу. Что работала во время войны на Алтае шофером и оттуда привезла своего теперешнего мужа. В партию вступила недавно.
- Мэне ж ото парторг наш, Иван Семенович, вызвал. "Ты что ж это, говорит, Егоровна, така хороша работница, а не в партии. Невдобно все же". Ну, я ж ото подумала, Володя, шо як мы, передовые труженики, не будем поступать у партию, то тогда хто ж? Тем более шо партия наша, она же руководит народом, она ж мудрая, миролюбивая, так же ж, Володя?..
Она мне свои тайны раскрывала постепенно. Накануне нашего отъезда мы опять пили вино на террасе.
- Ото ж стыдно сказать, Володя, но мэне ж ото орденом наградылы.
- Каким орденом? - я уже не удивлялся, но все-таки подумал, что орденом каким-нибудь маленьким.
- Та ото ж Лэнина. Меня в Краснодаре Полянский принимал, пальто подавал. Если бы, говорит, до того, Егоровна, у тебя б не медаль, а хотя б "Знак почета", мы б тебе сейчас Героя далы.
Мы прожили в этом доме не неделю, а полторы. В последнее утро мы проснулись от шума. На крыльце галдели человек десять студентов, которых хозяин успел уже притащить "с шоссы" на наше место. Прощаясь с хозяином, я спросил: "А где Егоровна?" - "Ушла на виноградник", - сказал он.
Это был ее первый выход на работу за полторы недели.
Все эти дни мы провели или дома, или на берегу. А тут первый раз ехали через центр города. И в скверике перед зданием горкома увидели шеренгу портретов, над которыми было написано: "Лучшие люди города".
На четвертом слева портрете красовалась наша хозяйка. В темном костюме, в белой блузке, с орденом Ленина на высокой груди.
(Владимир Войнович. Антисоветский Советский Союз)
А герой песен Галича Клим Петрович Коломийцев на Лоску почета так и не попал. Хотя оснований для этого у него было вроде побольше, чем у войновичевской Егоровны.
Клим Петрович - мастер цеха, кавалер многих орденов, член бюро парткома и депутат горсовета - главный герой целого цикла галичевских песен. И в одной из них он рассказывает как раз о том, как боролся за место на Доске почета. Не за себя лично боролся, за весь свой героический цех:
"Как хотите - на доске ль, на бумаге ль,
Цельным цехом отмечайте, не лично.
Мы ж работаем на весь наш соцлагерь,
Мы ж продукцию даем на отлично!
И совсем мне, - говорю, - не до смеху,
Это чье же, - говорю, - указанье,
Чтоб такому выдающему цеху
Не присваивать почетное званье?!"А мне говорят,
Все друзья говорят -
И Фрол, и Пахомов с Тонькою:
"Никак, - говорят, - нельзя, - говорят, -
Уж больно тут дело тонкое!"
Не добившись правды в своем родном парткоме, Клим Петрович кинулся в обком. Но и там дали ему от ворот поворот. Опять-таки упирая на то, что дело это тонкое, и объясняя свой отказ какими-то не очень понятными обиняками:
- Мало, что ли, пресса ихняя треплет
Всё, что делается в нашенском доме?
Скажешь - дремлет Пентагон?
Нет, не дремлет!
Он не дремлет, мать его, он на стрёме!
Но Клим Петрович уверен в своей правоте:
Как завелся я тут с пол-оборота:
- Так и будем сачковать?!
Так и будем?!
Мы же в счет восьмидесятого года
Выдаем свою продукцию людям!
И получив окончательный отказ, объявил, что на этом не успокоится:
А я говорю, в тоске говорю:
- Продолжим наш спор в Москве, - говорю!
И не соврал - добрался-таки до самой Москвы:
…Проживаюсь я в Москве, как собака.
Отсылает референт к референту:
- Ты и прав, - мне говорят, - но, однако,
Не подходит это дело к моменту.
Ну, а вздумается вашему цеху,
Скажем - встать на юбилейную вахту?
Представляешь сам, какую оценку
Би-би-си дадут подобному факту?!
Ну, потом - про ордена, про жилплощадь,
А прощаясь, говорят на прощанье:
- Было б в мире положенье попроще,
Мы б охотно вам присвоили званье.
А так, - говорят, - ну, ты прав, - говорят, -
И продукция ваша лучшая!
Но все ж, - говорят, - не ДРАП, - говорят, -
А проволока колючая!..
И, так и не добившись правды, Клим Петрович ушел в запой.
Такая вот история.
Финал, конечно, эффектный. И насчет построения сюжета - тут все, может быть, и правильно. Но что касается правды жизни - тут, я думаю, Александр Аркадьевич слегка дал маху.
Это подтверждает другая песня того же Галича - про того же Клима Петровича Коломийцева. Про то, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира.
"Пижон-порученец" в суматохе перепутал бумажки, подсунул Климу вместо его речи - другую, чужую. И произнес Клим с трибуны от своего имени такие слова:
"Израильская, - говорю, - военщина
Известна всему свету!
Как мать, - говорю, - и как женщина
Требую их к ответу!Который год я вдовая,
Все счастье - мимо,
Но я стоять готовая
За дело мира!
Как мать заявляю вам и как женщина!.."
Казалось бы, такой конфуз должен вызвать если не скандал, так хотя бы смех, какое-никакое замешательство.
Но никто даже и глазом не моргнул. И растерянный Клим принимает единственно правильное решение:
Ну, и дал я тут галопом - по фразам
(Слава Богу, завсегда все и то же!),
А как кончил -
Все захлопали разом,
Первый тоже - лично - сдвинул ладоши.Опосля зазвал в свою вотчину
И сказал при всем окружении:
"Хорошо, брат, ты им дал, по-рабочему!
Очень верно осветил положение!"
Вот так же и в песне про то, как Клим Петрович Коломийцев добивался, чтобы его цеху присвоили почетное звание "Цеха коммунистического труда", я думаю, правдоподобнее было бы, если бы он все-таки добился своего и фотографии его и его товарищей появились бы на заводской - или даже городской - Доске почета.
Потому что на самом деле никому не было решительно никакого дела до того, какую продукцию производят рабочие этого цеха и каков конечный результат их труда. Весь этот сюжет про колючую проволоку был всего лишь развернутой метафорой, игрой слов, основанной на двойном значении слова "лагерь". ("Мы ж работаем на весь наш соцлагерь…", то есть вся наша большая зона опутана этой самой колючей проволокой, которую производит Клим Петрович со своими товарищами по цеху.)
Слов нет, метафора хороша.
Но в жизни все это выглядело бы совершенно иначе, подтверждением чего может служить такая правдивая история.