Всего за 329 руб. Купить полную версию
Этой кальке в речи наших детей – 6 лет.
Единственный случай переноса русского значения в английский язык – Анино washing car – ‘стиральная машина’ (3+1). Здесь семантика слова car расширена.
СЛОВООБРАЗОВАНИЕ, МОРФОЛОГИЯ
Словотворчество по моделям чужого языка, как ни странно, у нас редкость.
Во время одной из поездок в Америку (4+7) мы услышали "уменьшительно-ласкательную" форму имени бабушки: Гейлик. Русский образец вообще-то мужского рода: козлик, зайчик – но разве это имело значение при нашей-то путанице в роде-поле…
Иное дело – формотворчество, тут примеров можно привести множество.
Чтобы правильно интерпретировать многоязычные "самоделки", нужно учитывать обстановку "самопального" языкового "производства". То есть тут важен контекст: на каком языке дети в данный момент говорят. Например: gefoundet (Алек, 4), gejumpt, gedroppt (Алек, 4+7) кажутся попыткой ввести в английский немецкую форму прошедшего времени. На самом деле тут что-то другое. Ведь все эти формы обнаруживаются в немецкой речи: Du hast es gedroppt… У Ани в 4+10 в немецкой фразе – похожее geдвигать, только с русской частью.
В Анином geдвигать русский компонент, начальная форма глагола, "оправдан" тем обстоятельством, что в прошедшем времени сильных немецких глаголов gelesen, gegeben, gelaufen кажется присутствующим инфинитив.
Суть дела в том, что сам немецкий корень (выпавший из памяти?) заменяется английским или русским. Лексическая вставка из другого языка приспособляется к законам того языка, на котором в данный момент говорят дети.
Чаще всего у нас именно это и происходит: дети "импортируют" иноязычный "стройматериал" на "стройплощадку" языка, на котором в это время работают.
Именно по такому принципу Алек выстроил для своей русской речи забавные "русско-немецкие" словоформы лахает и стопает. Обе – не "времянки", но окказионализмы-долгожители, они впервые были образованы в 4+3 и остались надолго (до 6!). Первое, видимо, ассоциативно-аллитеративно сцепилось с русским хохочет, второе закрепилось в силу его лаконизма – ср. правильное останавливается. Того же типа, по сути, и уже упоминавшаяся обрусевшая фюся у Ани (Ауч! Стукнуло мою фюсю!, 3+4).
немецкий, английский → русский
В русском тут вспоминается, прежде всего, притяжательное прилагательное мамано (Аня, 5+5), где мама включено не только одним корнем, а полностью (вместе с окончанием) – по немецким и английским образцам.
При всех наших трудностях со склонением они оказались всё же не так велики, как можно было ожидать. Система склонений почти отсутствует в английском и достаточно сложна в русском, однако идею "склоняемости" укрепил немецкий. В итоге, к 6 годам Аня изменяла существительные, местоимения и прилагательные в целом правильно. Алекова же речь… скажем так, сравнима с речью большинства двуязычных детей.
русский → английский
В английском немало случаев переноса форм русского происхождения. Например, пропуск вспомогательного глагола: What you doing? (Как в русском Что ты делаешь? – у Ани, 3+4. Не по немецкому образцу! В этом случае изменился бы порядок слов – ср. Was machst du?).
Вот ещё случай словоизменения по русской модели – попытка Алека, в 4+7, склонять английское слово "бабушка": "грэндму".
* * *
Уже говорилось, что самые стойкие грамматические ошибки во всех трёх языках оказались связаны с категорией рода; у Алека они наблюдались и на подходе к шестилетию. Можно ли объяснить трудности с родом "влиянием" какого-то языка на другие?
Каких-либо закономерностей тут не просматривается. Если "влияние" и есть, то не одностороннее. Точнее, причина – самого общего характера.
То есть Алекова птица "он" не потому, что в немецком der Vogel мужского рода. У Алека киска – тоже мужского рода, хотя немецкая die Katze – "она".
Корень проблем, видимо, в том, что само по себе понятие рода всё ещё (!) только формируется. Задержка же объясняется, скорее всего, коренной разницей родовых представлений в трёх языках самой по себе.
А может быть, чисто языковое объяснение не единственное. Например: возможно, сыграло свою роль и то, что наши дети – близнецы. (Не потому ли в 2,5 года они оба называли себя "с точностью до наоборот": Алек сообщал, что он "Аня", Аня же – что она "Алек"…)
СИНТАКСИС
английский / немецкий → русский
Две инородные конструкции задержались надолго в русском синтаксисе.
Одна (Что это для?) – родом из английского (What is that for?).
Вторая – из немецкого: высказывания с одинарным отрицанием вместо двойного (типа Я буду ничего есть, Я буду ничего делать, Я это никогда ела).
Первая впервые отмечена в 4+6, вторая в 4+7; дожили до 6 лет! (Вторая конструкция, правда, оказалась "долгожительницей" только у Алека. Как ни трудно входила в Анино сознание необходимость двойного отрицания, к 6 годам всё же вошла…)
русский, немецкий → английский
В английском дети… как раз наоборот, использовали двойное отрицание ("I don’t see nothing" – вместо anything, у Алека – даже в 6 лет).
В английском вообще немало калек.
Папа детей довольно долго жаловался на то, что дети "думают" по-немецки, "переводят с немецкого" (то есть буквально переводят, просто ставят на месте немецких английские слова); об Ане он однажды сказал, что у неё "совершенная грамматика, только… немецкая".
Однако речь должна бы идти, скорее, о том, что немецкий направляет течение английской фразы совместно с русским.
Например, когда в придаточном обнаруживается избыточный союз (у Алека – и в 6 лет): They want, THAT something happens (вместо They want something to happen) – это происходит не только по немецкому, но и по русскому образцу. Или когда в английском появляется That are… вместо Those are…: переносится немецкая конструкция Das sind…, но также и русская Это…
Или когда английское too ставится в середине предложения (Алек, 5+3): как в немецком – но и как в русском! (В Аниной речи в предложениях с too влияние иноязычных конструкций тоже встречалось, но заявило о себе иначе: Аня, в 2+8 говорившая правильное Me too, в 3+3 попробовала буквальный перевод из немецкого или русского, с also вместо too: I also.)
В речи Алека оказалась "продуктивной" конструкция с дательным: Me is cold / hot / wants и т. п. Первое, что приходит в голову, – немецкий образец: Mir ist kalt / heiß, однако есть и параллельные русские безличные предложения.
(Скрытое) русское влияние, может быть, даже сильнее, чем кажется на первый взгляд. За Me wants скрывается ТОЛЬКО русское Мне хочется!
Строго говоря, о чисто немецком влиянии можно говорить только в одном случае: I want cake to eat (ср. в немецком zum Essen, Аня, 4+2 – ошибка, вызывавшая сарказм папы детей: "И вправду хочется, чтоб кекс тебя съел?")…
английский / русский → немецкий
Приходится ещё раз вернуться к выражению I’m cold.
Аня (4+3), в противоположность Алеку, пыталась перенести английскую схему в немецкий: Ich bin kalt. Любопытно, что правильный английский вариант I’m cold мы от неё не слышали! Аня просто использовала грамматическую модель не в том языке…
В немецких предложениях иногда нарушается порядок слов, но только в придаточном и только у Алека. В целом немецкий синтаксис оказался довольно стойким.
ИНТОНАЦИИ, ТЕМП, РИТМ РЕЧИ
немецкий → английский / русский?
Когда Ане исполнилось пять с половиной лет, я пыталась повлиять на её интонацию. Аня могла говорить очень выразительно, но когда спокойно рассказывала о чём-то, её речь производила впечатление чуть более размеренной, чем у детей в России, несколько монотонной, искусственно отчётливой: казалось, будто Аня, не повышая голоса, скандирует готовый текст. (Эта особенность исчезла к концу последней поездки в Россию, но как будто возвращается.) Кажется, немецкая интонационная структура повлияла-таки на русскую; хотя об акценте я бы не стала говорить – мне кажется, любой носитель языка объяснит такие особенности речи всего лишь индивидуальным своеобразием. Или просто возрастом… В Алековой речи ничего подобного нет; единственная особенность темпоритма его речи к 6 годам в том, что он говорит чуть замедленно и с запинками.
В английской речи Ани (6) её папа отмечает некоторую "немецкую" отрывистость ("стаккато").