Илья жарит картошку. Вика ушла сразу же, как только муж переступил порог дома. Сорвала с крючка куртку и на выход. Не хочет видеть. Наверное, это даже лучше, когда внутри у Вики всё клокочет, любой разговор оборачивается скандалом. Прошло три месяца, как Илья ушёл из дома. Но Вика всё та же - агрессивная и злобная. Уверена, что он оставил её ради женщины, переубеждать бесполезно. Да и как переубеждать, когда теперь действительно - из-за женщины. За это время Илья понял окончательно: Даша - его судьба. И за своё малодушие он может заплатить большую цену - потерять её. Если Даша узнает, что Илья женат, она сделает всё, чтобы исчезнуть из его жизни. А куда он без неё теперь, когда всё пространство души занято одной только ею, прекрасной девушкой с катка. Он не ожидал от себя такой глубины чувств. Думал, жизнь проще, циничнее, а Даша подняла его на такую высоту, что он, пригласив её на обед, боялся за руку тронуть. Что такого особенного в ней? Много думал, да не додумался. Ведь не красавица, такая пройдёт мимо и даже не удостоится мужского любопытного взгляда. А вот проросла в Илье благоухающей веткой сирени. Вот как он определил её для себя: ветка сирени. Вычурно, не по-мужски, а возник образ и оказался верным.
Вот-вот уже быть весне, скоро зацветёт сирень, в мае она уже вовсю благоухает, поедем за город, наломаю я Даше большой букет, спрячет она в нём своё счастливое лицо, а мой фотик защёлкает, застрекочет как пулемёт. Даша и сирень, сирень и Даша. Но до сирени ещё надо дожить, и, самое главное, объясниться.
Илья потёр виски. Да, ситуация… Картошка поджарилась, сейчас буду кормить детей. Прежде чем прийти Вике, позвонит соседка: "Илюш, позови Вику". Тут же отрапортует Вике: "Не ушёл ещё". Та опять будет отсиживаться у соседки, куда ей далеко от детей уходить.
Пора собираться. "Приду домой, сразу позвоню Даше. Отсюда звонить - вроде как врать. Какие мы честные, - засвербила мысль, - врать не хотим, а сами заврались по уши и как выбраться из вранья, понятия не имеем. А что, если прямо сегодня выложить Даше всё как есть? Я женат, но от жены ушёл, больше к ней не вернусь. У меня дети, я их не брошу и буду любить, как и наших будущих детей. Выходи за меня замуж, Дашенька. Нет, так нельзя. Дашу надо подготовить. Моё объяснение для неё удар. Вот ведь как погано получается, люблю человека и наношу ему удар. Да, заврался".
Он шёл по вечерней уже Москве шагом деловым и быстрым. Так ходят москвичи, по-другому не получается. Москва диктует свой ритм, свою походку, попробуй, пойди по Москве вразвалочку. Илья никуда не спешил. Представлял, как он возвращается с работы, а дома его ждёт Даша. Фартучек весёленький, сама колокольчик: "Илюш, что я тебе расскажу…"
Даша рассказывает, а он выгружает сумку - купил по дороге продукты. Банальная картинка семейной жизни, а такая желанная.
Вот он и дома. После недели жизни у Петровича, дай ему Бог здоровья, Илья снял себе небольшую квартирку в Выхино. Сюда он и пригласил Дашу на обед. Она, конечно, ни о чём не догадалась. Тем более, что он предусмотрительно снял со стены большую старую фотографию хозяев. На ней дама в глухом чёрном платье и с пышной причёской, усатый офицер с вытаращенными глазами и девочка - копия дама. Даша, если не убрать, начнёт расспрашивать. Отнёс фотографию на балкон, отвернул её к стеночке и заставил для верности пустыми трёхлитровыми банками. Но всё равно получилась маленькая заминка. Даша попросила показать семейный альбом:
- Я так люблю смотреть семейные альбомы! У нас их много, разложены по годам: я совсем кроха, побольше, школьница, есть, где папа с мамой совсем молодые. Я тебе обязательно покажу.
- А у меня нет альбома. Сапожник без сапог, сама знаешь…
- Я тебе подарю. Большой, красивый, сейчас такие альбомы продаются, глаз не отведёшь.
- Хорошо, Дашенька, подари.
Вот теперь, дома, он звонит, наконец, Даше.
- Я немного приболела. Температура… Мама заставила сходить в больницу. Дали больничный, отлёживаюсь.
- Дашенька, я так соскучился.
- Я тоже, Илья. А у меня новость. Я сказала маме…
- Что сказала?
- Что у меня есть ты!
Самое время сейчас поехать к Даше, накупить разных вкусностей, фруктов, она очень любит мандарины, особенно абхазские. Накупить абхазских мандаринов и к ней. Сесть на краешек кровати, погладить по голове, напоить чаем. Но ехать к Даше - это уже почти сватовство. "У меня есть ты!" Раз мама знает обо мне, то мой визит она расценит однозначно. Но он не может явиться в Дашин дом, не сказав ей всю правду. Значит, враньё продолжается…
- Попробуй заснуть, Дашенька, лучшее лекарство - это сон.
Даша примолкла. Илья так хорошо её чувствовал, что сразу понял: конечно, она хотела, чтобы он её навестил. "Дашенька, я не могу, я запутался, Дашенька…" - чуть не сорвалось с языка.
- Хорошо, ты завтра, как проснёшься, сразу звони. Договорились?
Перед сном Илья думал о вранье. О разрушающей силе обмана. Единожды солгав… Вот почему это страшно - единожды солгав. Потому что за этим "единожды" последует второй, третий, сотый раз. Обман подчинит себе человека, сделает его малодушным, заставит хитрить и приспосабливаться. Если бы тогда, на катке, сразу он сказал Даше правду! Как борзая помчался бы сейчас в её дом, и к абхазским мандаринам добавил бы роскошный букет роз для Дашиной мамы: "Я прошу руки вашей дочери".
Илья галантен, Илья красив, Илья честен. Ему нечего скрывать от Даши. Она знает, он был женат, теперь в разводе, с кем не бывает. Она знает, у него дети. Но разве дети могут быть помехой тем, кто счастлив и любим?
"Хватит тянуть. Надо рассказать Даше всё. А вдруг она не простит обмана? Я буду валяться у неё в ногах, просить прощения. Нет мне без неё жизни! Буду умолять её стать моей женой. Завтра же и пойду. С мандаринами. Пока без цветов. С цветами я пойду после развода с Викой", - решил Илья.
В храме как-то не так. Что-то происходит. Шушукаются, переглядываются, мелко крестятся, у многих красные глаза. Встретились взглядом с Галиной Степановной. Она стояла у подсвечника справа. Вика кивнула ей, та ответила, но тоже не так, как обычно, - лёгким поклоном и улыбкой, а лишь устало и скорбно опустив глаза. У плохих вестей быстрые ноги. Уже через десять минут Вика знала: во время родов умерла матушка. Младенец, мальчик, выжил. Вика услышала за спиной разговор двух прихожанок:
- Пятеро остались, пятеро, ой, Боженька, ой, помоги.
- Почему умерла-то?
- Говорят, сердце… Маялась она с сердцем, ей бы покой, а всё на ней. Вот и… Царство Небесное рабе Божией Ксении.
Вика повернулась к женщинам.
- Правда? Это правда?
Те скорбно закивали головами.
- Правда, миленькая, правда, кто такими вещами шутить будет.
Служил другой, незнакомый батюшка. Старый, обросший сединой, грузный, неповоротливый. Вика вышла на улицу. Ей захотелось сесть, новость подкосила ноги. А весна по церковному двору гуляла хозяйкой. Слепило глаза от нестерпимого света - это небесная синь растворилась в золоте солнца и засияла безжалостно, проникая в самые потаённые уголки. Весной особенно остро ценится жизнь, и робкое семя надежды, проклюнувшись и отогревшись, не против стать крепким, укоренившимся ростком. И в этом торжествующем свете - смерть. Какая жестокость. Почему оборвалась молодая жизнь? Четверо, нет, теперь пятеро деток - сироты. А какими силами жить дальше батюшке? Ведь он уже никогда не сможет привести хозяйку в дом, Вика знала, священники второй раз не женятся. Значит, один. Пятеро. Господи, какая страшная, какая непоправимая беда. Вика вспомнила матушку. Круглолицая, полная, неунывающая, никто не видел её одну, Вика тоже. Всегда с коляской, да ещё за юбку цепляются, да ещё убегают, да ещё дерутся, да ещё лезут куда нельзя. А матушка - сплошное благодушие. Ни тебе насупленных бровей, ни тебе повышенного голоса. Пела на клиросе. Коляска под боком, двое возятся на полу, один заснул на лавке. А она - поёт. Красиво пела. Поговаривали, что она окончила консерваторию. Матушка своей полнотой и теплом напоминала печку. Возле неё погреться - и можно жить дальше. Почему Вика ослушалась и не подошла к ней, как советовал батюшка. Разве бы она посоветовала плохое?
Вика посидела на солнышке и вернулась в храм. Она не поверила своим глазам. На амвоне стоял… их батюшка. Да-да, отец Леонид. Вика смотрела на него почти с ужасом. Отец Леонид бледен, и без того впалые щёки впали ещё больше, от этого чёрная борода кажется длиннее. Высокий, худой. Он стоял и молчал, ждал, когда все стихнут. Появление батюшки поразило всех. По храму прокатился тихий гул. И замер храм, готовый внимать слову пастыря:
- Братья и сестры! Я пришёл к вам поделиться посланным мне горем. Несколько часов назад в больнице… - голос его дрогнул, он замолчал, собираясь с силами, - в больнице умерла раба Божия Ксения, моя матушка, мать моих теперь уже пятерых детей. Господь забрал её в Небесные обители совсем молодой и не мне, грешному, спрашивать почему. Так Он распорядился, - отец Леонид опять замолчал. - Я пришёл к вам… просить молитв о моей матушке, новопреставленной Ксении. Она всегда была рядом со мной, рядом с вами, она никогда никому не отказывала в помощи. Теперь помочь надо ей. Я прошу вас поменьше хлюпать носами и бросать на меня жалостливые взгляды, а побольше молиться о матушке. Это благословение. Раз Господь так решил, примем это как Его волю. А воля Господа всегда добра.
Батюшка замолчал. Хотел ещё что-то добавить, но, видимо, передумал. И вдруг произнёс обычным деловым голосом:
- Завтра служба, как всегда, в девять, прошу не опаздывать.
Тишина. И была в той тишине благодарная живая правда. Вика подумала, что люди очень соскучились по настоящим чувствам. Она тоже, она не исключение.