Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Приятель Хвостова епископ Евгений называл "нeоспоримым доказательством превосходства" этой "епиграммы" "принятие последняго стиха в надпись над бюстами и медалионами" [Евгений 1868: 146]. Еще одна краткая сентенция Хвостова, согласно его воспоминаниям, была увековечена "на портрете Державина, при издании Ключа к его сочинениям Николаем Федоровичем Остолоповым, 1822 года" [Сухомлинов: 528]. Действительно, портрет "певца Фелицы" в этом издании сопровождался анонимным стихом: "Постиг, изобразил Екатерину, Бога" [Остолопов 1822]. Этот стих был заимствован издателем из хвостовской "Надписи к портрету его превосходительства Гаврила Романовича Державина", опубликованной без указания авторства еще в 1796 году в журнале "Муза":
Се зришь Державина: исполнен дара многа,
Богатый чувствием и пламенный певец
Стяжал парнасских дев безсмертия венец,
Постиг, изобразил Фелицу, Бога [Колбасин: 46].
Этот стих остался в памяти потомков (хотя и утратил связь с именем сочинителя). Много лет спустя о нем вспоминал один ворчливый критик: "Кажется совершенно несправедливою надпись к портрету Державина: "Постиг, изобразил Екатерину, Бога". Екатерину постигнуть и изобразить он мог; но постигнуть Бога, изобразив Его в стихотворении?" [Лайбов: 118].
У Хвостова, надо сказать, был ответ на этот риторический вопрос.
7. Обезьяна бога
Король сардинский, спустя несколько времени, захотел усугубить свою милость к нашему Автору и умножил российский его герб включением головы мавра и латинскою надписью: за храбрость на альпийских горах.
"Автобиография" графа Д.И. Хвостова
Вот арап! А состязается – с Державиным!
В.В. Маяковский
"Подражать Державину, – писал один из первых биографов графа, – было любимою мыслью Хвостова. Таким образом написал он много од, в том числе и оду Бог, Вельможу и друг., заимствуя даже самыя заглавия у Державина" [Колбасин: 151]. Только, скорее всего, любимой (или тайной) мыслью Дмитрия Ивановича было не подражание, а самое настоящее соперничество. Хвостова можно назвать тем самым поэтом-"эфебом", перелицовывающим в порыве самоутверждения сочинения влиятельного предшественника, о котором писал многоученый Гарольд Блум в книге "Страх влияния". Да, и слабые поэты (точнее, считающиеся слабыми) способны испытывать этот страх. Может быть, даже чаще, чем сильные.
Кроме страха влияния, Хвостов испытывал чувство обиды, нашедшее свое отражение в "Автобиографии" нашего героя. Ему было неприятно, что Державина, а не его современники почитали первым бардом Суворова (в то время как Гаврила Романович далеко не сразу отдал поэтическую дань великому дяде Дмитрия Ивановича; Хвостов вспоминал, что Суворов был очень расстроен тем, что за измаильскую победу Державин воспел Потемкина, а не его!). Кроме обиды, были еще эстетические и религиозные разногласия: Хвостов принадлежал к французской школе, считал поэзию высоким мастерством, а не бесконтрольным самовыражением пускай и гениального неуча, не любил метафизических (барочных или раннеромантических) вывертов и стилистических перепадов-водопадов, отличавших творчество его старшего современника. Его также раздражала "непростительная надменность" Державина ("один есть Бог, один Державин" [Западов: 385]) и его демонстративное презрение к поэтической науке классицизма. Так, на просьбу Хвостова прислать ему свою биографию для "Словаря писателей" Державин отвечал вызывающе горделивыми строками:
Кто вел его на Геликон
И управлял его шаги?
Не школ витийственных содом,
Природа, нужда и враги! [Державин: VI, 170]
И еще добавил для Хвостова: "Объяснение четырех последних строк составит историю моего стихотворства, причины оного и необходимость" [там же]. Хвостову этот ответ крайне не понравился: разве не требуется для природного дарования хорошая школа? И алмазу нужна огранка!
В то же время в своих одах и посланиях Дмитрий Иванович постоянно восхвалял Гаврилу Романовича, неизменно посылал ему на суд собственные произведения и смиренно отвечал в примечаниях к своим сочинениям на критические выпады против него Державина (тот считал, что у графа нет лирического таланта).
Главным вызовом Хвостова Державину была ода "Бог", которою граф неизменно открывал собрания своих сочинений и которую он постоянно дорабатывал (как точно заметил А.Ю. Балакин, этот "неугомонный метроман был склонен к перфекционизму" [Балакин 2015: 80]; я бы добавил: к перфекционизму, находившемуся в самом центре его классицистических убеждений). Эту оду Хвостов считал своим лучшим произведением и усовершенствованным (литературно и теологически) вариантом державинского "Бога".
Я.К. Грот в своих комментариях к сочинениям Державина рассказал (со слов болтливого князя Н.А. Цертелева) следующий анекдот, свидетельствующий о том, как высоко Хвостов ценил это произведение:
Раз, отправившись в Царское село, он взял с собою секретаря своего Ильинского, тоже стихотворца, и дорогою требовал, чтоб тот откровенно сказал ему, которую из двух од, Державина или Хвостова, он находит выше. Услышав искреннее мнение своего сопутника, которое было, разумеется, в пользу державинской оды, оскорбленный пиит хотел было высадить своего секретаря среди дороги и с трудом согласился везти его дальше [Державин: I, 136].
Упоминающийся в этом анекдоте хвостовский секретарь Ильинский – реальное лицо. Добрый Хвостов называл этого "молодого человека, имеющего дар Лирической Поэзии" своим "задушевным секретарем" [Николаев: 147], посвятил ему послание "Новому Лирику" (1819), а также споспешествовал публикации его стихов к Державину. В своем послании к Ильинскому Хвостов писал:
Ты счастлив стал, известен свету,
В печати и знаком с молвой,
Твой дух, твоя хвала Поэту,
Летят в обертке голубой,
Державина порывом полны,
Отселе в даль – на Псела волны –
Родительский утешить дом;
Но сам в коричневом жилете,
Забыв о злой Поэтам Лете,
Бредешь в присутствие домой [V, 46].
Не эти ли строки о бедном поклоннике Державина, бредущем пешком в присутствие, стали зерном анекдота о едва не высаженном из кареты секретаре Хвостова? Не мог добродушный и заботливый Дмитрий Иванович (он ведь даже запомнил, где живут родители маленького чиновника – "на реке Пселе в Курской Губернии" [V, 369] – и какой у него жилет!), никак не мог захотеть высадить молодого поэта из кареты за неправильный ответ. Но свою оду он все равно считал лучше державинской.
Творческая история хвостовской оды довольно запутанна. Временем ее создания в издании 1810 года означен был 1810 год, в издании 1816 года – 1796 год, а в издании 1821 года – 1797 год [Петровский: 355–356]. В подробном примечании к первому тому итогового собрания сочинений (1828) Хвостов указал, что "стихотворение, называемое Бог, написано в молодости сочинителя, когда он имел случай часто беседовать с Преосвещеннейшим Митрополитом Амвросием Подобедовым, скончавшимся в 1818 года маия 21 дня в Новгороде, и поучаться высоким Богословским истинам во время бытности его Префектом Славяно-Греко-Латинской Академии". Здесь же Хвостов особо подчеркнул, что его ода "не есть голое подражание" державинской и что "автор сего стихотворения почерпнул все расположение из сочинений блаженного Августина". Тщеславный Хвостов также включил в это примечание упоминание о похвальных отзывах о его оде в немецком журнале (речь идет о рецензии в иенской "Litteratur Zeitung", вышедшей 5 декабря 1810 года) и в "русском издании Василия Григорьевича Анастасевича, называемом Улей" [I, 301]. Впрочем, этот "Улей" не пользовался у недоброжелателей графа особым авторитетом. Филипп Филиппович Вигель называл его журналом "непозволительно безобразным и глупым, как по содержанию своему, так и по наружной форме (оберткой служила ему темно серая бумага с волосьями, а издателем Анастасевич под руководством графа Хвостова" [Вигель: 154]).