3 "Угрозыск, проснись!"
Разгневанный начальник уголовного розыска сидел за своим письменным столом. Высокий человек в больших очках стоял сбоку, держа в руках шляпу.
На столе лежала раскрытая газета.
- Вот полюбуйтесь, товарищ Коршунов, - сказал начальник, отчеркнув синим карандашом какую-то заметку.
Коршунов стал читать.
В заголовке заметки крупным шрифтом стояло: "Угрозыск, проснись!". Дальше шло следующее:
"Мы уже упоминали несколько раз о том, что в нашем городе появилась гнусная и, по-видимому, неуловимая шайка отъявленных хулиганов - насильников над женщинами.
За последнее время, за короткий сравнительно срок, произошло более десяти случаев изнасилований, иногда в самых людных местах города. Преступники до сих пор не выявлены.
Угрозыск, проснись!".
- Ну, что? - спросил начальник, когда Коршунов отложил газету.
- Что ж... ничего... обычная заметка, - невозмутимо сказал Коршунов, снимая очки и вытирая стекла носовым платком. Только зря они напечатали это: все-таки это как бы дискредитирует, а в конце концов не можем же мы опубликовывать секретную работу, которая иногда годами ведется.
- Совершенно верно, - сказал начальник угрозыска. - Об этом у меня еще будет разговор с редактором. Так нельзя. Но, видишь ли, брат, какое дело... Ты, вот сам сейчас признал, что заметка эта вредна для нашей работы, потому что ты хорошо знаешь, что значит в нашем деле авторитет... Так?
- Так, - сказал Коршунов.
- Стало быть, что же теперь приходится делать? - Ясно: поскорее эту заметку обезвредить. А это тогда только получится, когда эта же самая газета напечатает: вот, дескать, вся шайка выловлена.
- Ясно, - подтвердил Коршунов.
Начальник, видимо, был доволен, что Коршунов поддакивает:
- Ну, вот, - улыбнулся он. - Значит, нужно это дело ускорить, чтобы результаты были налицо. А кто у мея сейчас на этом деле? - молодняк! Послать было некого, сам знаешь. Так что выходит, что только тебя на это дело.
Коршунов отшатнулся.
- Меня?! - испуганно спросил он. - Да ты что - шутишь?
- Ничего, брат, не шучу, - печально вздохнув, сказал начальник. - Сам же ты признаешь, а кроме тебя мне не на кого положиться.
- Нет, как хочешь, - не могу! - сказал Коршунов, вставая и взволнованно жестикулируя. - Это хоть кого угодно убьет. Ты подумай: занялся я убийством командира Яхонтова - сам знаешь, какое это дело - ну, и совсем, кажется, на мази было, и вдруг - извольте: нате вам другое дело! Сам же ты тогда бузу поднял: скандал, политическое убийство! - займись, Коршунов!.. Ладно. Занялся. Опять как будто уж все ниточки в руку собрал, и опять срываешь! Третье дело подсовываешь... Нет, это безобразие, так работать нельзя! - закончил он.
- Ты знаешь, - добавил он, видя, что начальник сидит спокойно. - Ведь я специально для этого дела ищейку с проводником выписал. Это чего-нибудь стоило или нет?!..
- Пустяки, - сказал начальник угрозыска, - собака тебе и в этом деле понадобится. А изнасилования надо раскрыть. Брось Яхонтова и политические эти убийства. Да к тому же вряд ли они политические. Ведь вот уже сколько времени прошло, а больше ни одного... Да, должно быть, и там так же думают, - мотнул он головой в сторону окна. - Так что ты уж, Коршунов, с теми делами повремени. Пресса, брат, - ничего не поделаешь!
Коршунов стоял в раздумьи.
- Ну, ладно, - наконец, согласился он мрачно. - Только боюсь, что ты меня на четвертое дело сорвешь. Так, знаешь, не полагается.
- Да я и сам знаю. Да так уж получилось... А насчет четвертого дела не бойся, - улыбаясь, сказал начальник. - Ну, так, значит, берешься? Насчет всего этого ты у Миши спроси - у него это дело.
- Ладно, - сказал Коршунов и пошел к двери.
- Погоди, - окликнул его начальник, - а как у тебя относительно того... с деревянной ногой... по яхонтовскому делу?
- Так что - как? Стоит он себе возле моста, милостыню собирает. Насчет его нечего беспокоиться - с деревяшкой не ускачет! А, кроме того, он у меня в роде как бы под негласным надзором: я каждый день его вижу, как через мост еду.
- Так что, значит, та и за это дело держишься? - засмеялся начальник. - Ну, а как та у тебя?
- И за той присматриваю малость, - сказал Коршунов и тоже рассмеялся.
- Ну, всего хорошего.
- До скорого...
Коршунов вышел. У подъезда его ждал мотоциклет с прицепной кареткой.
Когда мотоцикл проезжал через мост, Коршунов приказал замедлить. Силантий Пшеницин действительно стоял здесь, но не совсем на прежнем месте, а несколько пониже и влево-в сторону Люблинского проспекта. Место было куда хуже прежнего, потому что здесь в деревянную чашечку Силантия перепадало только от тех, кто проходил но боковой улице. Да и самая фигура Силантия не обращала здесь на себя такого внимания, как там - на мосту, где рука его, словно шлагбаум, преграждала путь всем прохожим. Здесь к тому же Силантий большею частью не стоял, а сидел на маленьком ящике из-под гвоздей, потому что стоять было тяжело: не было перил, на которые можно было бы опереться. Кроме того, отступя шаг, за его спиной был обрыв берега и легко было оступиться.
Словом место было во всех отношениях хуже, чем старое.
Когда Силантия выпустили из угрозыска, обязав подпиской о невыезде, ему ничего не оставалось делать, как взять свою деревянную чашечку, которую он было применял уже для хозяйственных надобностей, и отправиться на прежнее место - на мост - просить милостыню.
Так он и сделал. Но каково же было его изумление, а сначала и негодование, когда он увидел, что его место, единственное место на мосту, где можно было стоять, не мозоля особенно глаза, не подвергаясь опасности быть раздавленным и в то же время не пропуская ни одного прохожего, - было занято другим! Но скоро негодование Силантия прошло, потому что соперник его был воистину жалчайшее существо.
Это был нищий, совершенно слепой и не владеющий ногами, хотя обе они были целы. Вследствие этого последнего обстоятельства он посажен был так, чтобы ноги его приходились вдоль намостного тротуара и не мешали бы прохожим. Немного поодаль, где тротуар загибался в боковую улицу, стояла тележка, на которой привозили и увозили калеку.
Силантий подошел к своему сопернику. Слепой сидел на какой-то тряпке, держа в руках деревянную чашечку, и что-то гнусил про себя.
- Здравствуй, слепес! - сказал Силантий, останавливаясь возле него.
- Здравствуй, - ничего не выражающим голосом сказал слепой и не пошевельнулся даже, как будто он разговаривал с кем-то внутри себя.
- Ты давно тут сидишь? - спросил Пшеницин.
- С паски.
- Так... - сказал Силантий и замолчал, не зная, что ему теперь говорить и делать.
- С паски сижу, - повторил слепой, поглаживая чашечку.
- Так, сидишь, значит... - сказал опять Силантий и отшвырнул концом костыля какую-то гальку. - А как тебя звать? - помолчавши немного, спросил он слепого.
- Иван...
- Так... Ну, вот что, Иван, - стряхнув свое раздумье, сказал вдруг Силантий решительным, но немножко со слезой голосом. - Гляжу, братец, я на тебя, да и думаю: я - калека разнесчастный, одной ноги нет, а ты, видно, еще меня несчастнее. Дак бог с тобой, сиди на этом месте!... Мое оно раньше было, дак только теперь сиди уж...
Таким-то вот образом утратил Силантий Пшеницин право на свое место и перешел на новое - несколько левее моста.
Прошло немного времени, и между обоими калеками установились добрососедские отношения.
Вначале Силантий ожидал, что плохо ему будет в смысле подаяний, да так и вышло бы, если бы не одно обстоятельство, которого Силантий совершенно не мог понять. .
Был знойный пыльный день. Силантия разморило от жары. Место, где он сидел, было совершенно открыто - на самом солнцепеке. Редко-редко кто проходил по его стороне. Силантий стал дремать. Сквозь дремоту ему показалось, что хрустнул гравий возле него. Он открыл глаза - никого не было. В чашечке его лежала бумажка в десять тысяч рублей.
- Что за притча?!.. - пробормотал Силантий.
Он стал оглядываться, но и поодаль никого не было. Силантий был очень взволнован: таких денег он бы и в два месяца не высидел. Досидев до заката из чувства приличия перед постовым милиционером, Силантий, наконец, поднялся, подхватил свой ящик и отправился в Нахаловку, расположенную, как известно, не особенно далеко от моста. Он квартировал там в маленькой "саманной" мазанухе у одной бездетной вдовы.
На другой день повторилось то же самое. И опять не уследил Силантий, кто из прохожих опустил в его чашечку десятитысячную бумажку. Так продолжалось и дальше, и. наконец, Силантий привык к этим щедрым подаяниям и перестал беспокоиться, что, понятно, было вполне естественно, так как в чудесном происшествии этом не было ничего неприятного.
Было еще одно замечательное обстоятельство во всем этом необычайном происшествии, которое показывало в неизвестном благодетеле желание не просто швырнуть подачку, а оказать действительную помощь: Силантий заметил скоро, что неизвестный увеличивал сумму пожертвования но мере того, как дешевели деньги.
За здоровье раба божьего - "имя ему, ты же, господи, веси" - Силантий поставил свечку.