Пробыв в строгом затворе около пяти лет, Серафим потом несколько ослабил его – по утрам его видели гуляющим по кладбищу, дверь кельи он больше не запирал, и каждый желающий мог видеть его, однако, продолжая хранить обет молчания, он поначалу не отвечал ни на какие вопросы. Затем Серафим стал постепенно вступать в разговоры с приходившими к нему иноками, а потом и с посторонними мирскими посетителями, специально приезжавшими в Саровскую обитель для свидания с ним. Наконец он стал принимать всех желающих, никому не отказывая в благословении и кратком наставлении. Слава об удивительном старце быстро распространилась по всем окружающим губерниям. К Серафиму потянулись люди: всех возрастов и званий, и каждый искренне и чистосердечно раскрывал перед ним свой ум и сердце, свои духовные печали и свои грехи. Бывали дни, когда к саровскому старцу стекалось до тысячи человек. Он всех принимал и выслушивал и никогда не показывал утомления. Многим он помог советом, других исцелил своей молитвой. Необыкновенно усладительна для всех была душеполезная беседа Серафима, проникнутая какой-то особенной любовью. Прозорливость его и знание человеческой натуры были поразительны. Часто по нескольким словам или даже по одному внешнему виду он мгновенно постигал человека и обращался к нему именно с теми словами, которые сразу задевали сокровенные струны его души. Все обхождение его с посетителями отличалось глубоким смирением и действенной любовью. Никогда и ни к кому не обращал он укоризненных речей, однако сила его внушения была так велика, что даже самые черствые и холодные люди выходили от него в каком-то слезном умилении и с желанием творить добро. После беседы Серафим имел обыкновение возлагать на преклоненную голову гостя свою правую руку. При этом он предлагал ему повторять за собой краткую покаянную молитву и сам произносил разрешительную молитву. От этого приходившие получали облегчение совести и какое-то особое духовное наслаждение. Затем старец крестообразно помазывал лицо посетителя елеем из лампады, давал вкушать Богоявленской воды, благословлял частицей антидора и давал прикладываться к образу Божьей Матери или к висевшему на его груди кресту. За год до смерти Серафиму в последний раз явилась Богородица и предрекла, что скоро он будет с ней неразлучен. Короткое время спустя старец ощутил сильное изнеможение, на ногах у него появились незаживающие язвы, открылись также старые раны, полученные святым от разбойников. Умер он 2 января 1833 г. во время молитвы, когда стоял в своей келье на коленях перед аналоем.
Андрей Рублев – Карл Брюллов – Илья Репин – Михаил Врубель – Кузьма Петров-Водкин
Среди многих замечательных творений русского изобразительного искусства есть такие, в которых как в зеркале нашли свое отражение целые эпохи. Вот, к примеру, рублевская "Троица". За ней – четыре с половиной столетия напряженной религиозной деятельности: время осмысления христианства, время постижения чужих догм и следования чужим канонам. Сколько поколений иконописцев написали свои иконы по византийским образцам, прежде чем развилось собственное духовное зрение, собственное видение и постижение Бога! И только после этого, повинуясь удивительной волшебной кисти, появились эти три прекрасных печальных ангела, такие непохожие на всех, что являлись прежде, и такие близкие нашему сердцу. Глядя на них, в какой-то момент понимаешь: возник не просто национальный иконописный стиль, произошло нечто большее – вместе с "Троицей" пришло собственное богопонимание; родилось русское православие…
…Пропускаем несколько веков, и вот новое эпохальное полотно: "Последний день Помпеи" Брюллова. За ним – тринадцать десятилетий ученичества русского общества, тринадцать десятилетий приобщения его к западной премудрости и западному искусству. За ним – петровские реформы и елизаветинская Академия художеств. За ним – несколько поколений живописцев, взращенных на иноземных идеалах, иноземных понятиях прекрасного, иноземных образцах. В этой картине нет ничего "нашего", ничего подлинно русского, но в этом и состоит ее непроходящее значение – она как аттестат на зрелость нашего искусства, тот шедевр, который дает право на звание мастера. Только после нее мог появиться Федотов и передвижники, только после этого громкого европейского признания могло родиться подлинно самобытное русское искусство.
…И вот уже другая картина – репинский "Крестный ход": по пыльному унылому большаку бредет с религиозными песнями, руганью, божбой, спесью, пьяными выкриками и искренним умилением толпа народа. Сколько лиц, сколько образов, сколько настроений. И глядя на эту толпу, словно представляешь себе лапотную огромную многоликую Россию, поднятую и растревоженную реформой шестьдесят первого года. Вот она сдвинулась, тронулась и потекла вперед широким мутным потоком. Страшно за нее и все-таки радостно! Куда-то приведет ее эта дорога?..
… А время ускоряет свой ход – всего двадцать лет – и полная смена декораций. Мы переворачиваем страницу художественной летописи и видим на ней нового властителя дум – врубелевского "Демона": юный атлет с головой мыслителя восседает на горной вершине. Руки его судорожно сжаты, печальные скорбные глаза полны слез… За ним целое поколение, которое изговорилось, исфилософствовалось, исписалось, изверилось до истощения, до изнеможения, до полной душевной апатии. У этого поколения нет кумиров, оно разбито на мелкие враждующие группы, оно не видит ничего достойного в прошлом и с затаенным страхом всматривается в будущее… А что же там?
…Еще одно полотно – "1918 год в Петрограде" Петрова-Водкина. На нем юная мать с тонкими как у мадонны чертами прижимает к груди ребенка. Позади – настороженный, темный, охваченный тревогой город. Стены домов клонятся в сторону, словно мир перекосился. Точка равновесия только в этой хрупкой женщине и ее ребенке… И снова на нас смотрит просветленное, сосредоточенное в себе, словно списанное с иконы лицо. Такое ощущение, как будто, сделав огромный круг, наше духовное Я опять прикоснулось к тому же, от чего когда-то ушло…
АНДРЕЙ РУБЛЕВ
Имя иконописца Андрея Рублева, инока Спаса-Андроникова монастыря, во все времена было окружено особенным почетом: уже при жизни, в первой трети XV в., иконы его кисти почитали за честь иметь самые славные русские обители, а в следующем столетии они официально были признаны образцом для всех иконописцев. Сегодня о творчестве великого художника написаны сотни восторженных книг и тысячи статей, но его личность и по сей день во многом остается для нас загадочной. К сожалению, средневековые авторы сохранили об этом удивительном мастере лишь отрывочные воспоминания. Исследователи буквально по крупицам собирали их по разным источникам, точно так же как реставраторы по миллиметрам восстанавливали его работы из под слоя подновлений позднейших богомазов. Однако и сейчас в жизнеописании Рублева больше досадных пробелов, чем заполненных страниц.