Всего за 300 руб. Купить полную версию
Желая Мансура показать патриотом, каким является Хисаметдин, Г. Исхаки акцентирует свое внимание на его чувствах национальной гордости и патриотизма: "Все привычки булгар кажутся ему священными, все дела лучше, чем у других. Национальные праздники булгар – сабантуй, джиен, курбан-байрам (праздник жертвоприношения. – Ф.Г.) ему казались лучшими праздниками, по сравнению с другими народами. И булгарская музыка казалось ему божественной, только под звуки этой музыки у него рождались лучшие мысли, казалось, она растекалась по всем его жилам. К булгарскому человеку он был не особенно внимателен. Когда он думал о них, то женщин представлял в калфаках и отороченных сапожках, но никах не мог представить мужчин, одетых в поддевки с шестью фалдами, джилян (летнее пальто. – Ф.Г.) и с большой шапкой" (С. 47).
Г. Исхаки подчеркивает в своем герое главную черту, характерную для Йусуфа, из стоящего у истоков татарской литературы поэтического романа "Сказание о Йусуфе" (Кул Гали), а именно: "Величие, великодушие, справедливость главного героя в том, что он умеет прощать того, кто признает свои ошибки" (С. 82).
Писатель через этот образ проводит идею о том, что юноша, получивший джадитское воспитание, к женщинам относится так, "как относится к мужчинам", т. е. не принижает их. В то же время, Г. Исхаки понимает, что просветители, принимающие равенство женщин, признающие их права, не в состоянии спасти всех женщин-татарок в татарском мире. Эта мысль близка к одной из идей драмы "Яшь гомер" ("Молодая жизнь", 1908) Г. Кулахметова, написанной в одно время с "Нищенкой". В ней Вали говорит: "Во всей России разве только Зулейха жалкая девушка? В стотридцатимиллионной России, в которой люди копошатся в грязи, он якобы, желая служить народу, спасает Зулейху" [89. С. 381].
Как это свойственно для социально-психологического романа! Сложные, противоречивые переживания героев, новые отношения, зарождающиеся в общественной жизни, Г. Исхаки пытается раскрыть в некоторой степени в психологическом плане. С этой целью он вновь обращается к Сагадат и внимание читателя больше направляет на внутреннее состояние героини. О социально-психологических произведениях Н. Г. Чернышевский пишет так: "Первая задача истории – воспроизвести жизнь; вторая, исполняемая не всеми историками, – объяснить ее; не заботясь о второй задаче, историк остается простым летописцем, и его произведение – только материал для настоящего историка или чтение для удовлетворения любопытства; думая о второй задаче, историк становиться мыслителем, и его творение приобретает чрез это научное достоинство"[159. С. 364]. Для Г. Исхаки особенно важен анализ напряженных событий через переживания героини "Нищенки". Это симптоматичная черта его романной прозы.
С этой же целью писатель использует и картины природы. Рождение нового дня, белизну окружающего снежного моря он сравнивает с "луной и звездами, которые своим светом освещают изголовье Сагадат". На таком красивом фоне одиночество Сагадат, ее психологическое состояние еще более высвечивается, словно черное пятно на белом снегу. Под влиянием родившихся в душе тяжелых переживаний героиня обращается к луне: "Возьми и меня, у меня никого нет, а устала от этого мира, нет ни отца, ни матери". Так описывает писатель безвыходное состояние молодой девушки. А луна, видя состояние Сагадат, жалеет ее, одновременно, намекая на ее будущее, словно говорит: "Я тоже была как ты, я сейчас вот какая, вижу каждого человека, и ты тоже будешь как я".
Сиротство вынуждает Сагадат попрошайничать. С другой такой же попрошайкой Зухрой они решают идти к мечети за милостыней. Внешность Сагадат автор описывает в соответствии с ее социальным положением. Одетая в данные кем-то старый бешмет, драные чулки, она "совсем не была похожа на девушек, одетых в калфак, новое красивое платье, окаймленные сапожки, идущих по осени в гости по поводу гусиного праздника", а, скорее, походила на "пугало, которое выставляли на гречишное поле для отпугивания ворон".
Далее писатель, обращаясь к внутреннему миру девушки, показывает, как при виде "одетых в лохмотья людей" в душе девушки, впервые пришедшей за подаянием, "забывшей о своем положении", зарождается чувство жалости к ним. Г. Исхаки довольно подробно описывает одежду крестьян, вынужденных из-за бедности, в поисках счастья срываться с родных мест, городской бедноты, их смирение со злой судьбой. В этом аспекте легко обнаружить сходство романа татарского автора с пьесой М. Горького "На дне" (1902), с картинами его босяцких рассказов. Г. Исхаки в изображении народа, не ограничиваясь лишь выражением сочувствия, показывает действительность трагическую, доведенную до границы крайней бесчеловечности.
Приход за милостыней превращается для Сагадат в большое духовное испытание. Оказавшись в толчее, услышав много бранных слов, побитая Сагадат, хоть и сказала себе: "Это будет в последний раз, если сегодня отсюда вырвусь, лучше умру от голода, только попрошайничать не буду", – но уже опоздала. "Физически здоровый, но бездуховный, превратившийся в высохшее дерево", Габдулла, который ничем не занимался, как только совращал девушек-попрошаек, быстро узрел красоту Сагадат, даже через лохмотья. Дальнейшее происходит по привычному для мерзавца сценарию.
Но в кульминационный момент происходит неожиданное для обоих. Сагадат, воспитанная на деревенских нравственных нормах, от "чувств, которых она никогда ранее не испытывала", "прижав голову Габдуллы, долго целовала, словно хотела съесть его". И этот долгий поцелуй произвел на повидавшего немало девушек Габдуллу, сильное и незнакомое впечатление: "Габдулла не понимал, что делает, он забыл о приготовленных деньгах, этот поцелуй так на него подействовал, что он, как и Сагадат, почувствовал опьянение" (С. 68).
Душевное смятение Сагадат по поводу случившегося писатель передает различными средствами. На улице ей казалось, что луна говорит ей: "Пока ты была там, мне было стыдно показаться людям на глаза, а вот ты вышла, и я выглянула из-за облаков". И девушка Зухра, живущая на луне, словно говорит ей: "Ой, Сагадат! Ой, Сагадат!" Откуда-то будто доносился голос отца: "О Аллах, наставь на путь истины!" Даже лестница у дверей казармы, когда Сагадат ступила на нее, загремела и словно сказала: "Я не могу выдержать таких грешниц, как ты".
Муки совести Сагадат, когда она возвращалась в казарму "к себе подобным", еще более усиливались, она в каждом взгляде ощущала либо презрение, либо сожаление к себе. Они уже не относятся к ней, как к прежней Сагадат, "каждый представляет ее себе по-своему". Дальнейшее моральное падение героини предопределяется тем, что она поняла: Габдулла к ней равнодушен. Это лишает Сагадат последней надежды, она даже теряет веру в Аллаха. Теперь она готова совершить любое зло, ни в чем не видит греха.
Почувствовав безразличие Габдуллы, Сагадат, подслушав разговор девушек из "желтого дома", приходит к жесткому решению. Писатель доводит сюжет до кульминационной точки: Сагадат "напрямую через озеро Кабан направляется в сторону желтого дома". Такая перемена в поведении героини созвучна с состоянием Катюши Масловой в романе Л. Толстого "Воскресение". Катюша тоже с того дня, когда Нехлюдов, не останавливаясь, не зная о ее существовании, прошел мимо нее, превращается в другого человека.
Как видим, вступление на ложный путь героинь этих двух произведений – важнейшие пороговые ситуации, которые объясняются человеческим обманом. В целом, этот мотив часто встречается в татарской прозе начала ХХ в. Можно привести в качестве примера рассказ С. Рамеева "Галәветдин хаҗи корбаны Җаек Хәдичә" ("Жертва Галяветдина-хаджи – Хадича Уральская", 1909). И здесь героиня Хадича была обречена разделить судьбы Камэр и Сагадат (Г. Исхаки), Ханифы (З. Хади) и др. В то же время следует заметить, что общую ситуацию С. Рамеев освещает по-своему. Когда-то Хадича славилась на всю округу своей красотой, стройностью, скромностью и нравственностью. Поэтому, восхищаясь и любя, ее называли "Хадича Уральская". Слава девушки была так велика, что путники, даже не знавшие ее лично, подавая милостыню, говорили: "Пусть Аллах тебе даст девушку, как Хадича Уральская!" И это пожелание воспринималось как очень большое и значимое" [122. С. 66].
Пришло время, и потянулись за Хадичой сваты. Наконец, девушку сватают за байского сына Габдулхамита. Перед Хадичой раскрылись врата счастья, и осталось лишь войти в них. Но на ее пути возникает злая сила в лице Галяветдина-хаджи, который насильно лишает ее чести. В одно мгновение все рушится: мечты о счастливой жизни, семье, женском счастье, материнстве, детях. Все обращается в прах! Злая молва быстро распространяется: "Где бы ее не увидели, над Хадичой издевались, дразнили, смеялись" [122. С. 68]. Состояние Хадичи в эти минуты схоже с переживаниями Сагадат. Не выдержав издевательств, Хадича покидает родной город. Скитание по Казани, голод, жестокая судьба приводят ее в публичный дом. После того как долгие годы она обогащала хозяев, ее, постаревшую, "с желтым, как холст, лицом, телом, покрытым черными пятнами, напоминающим лягушачью шкуру и вызывающим отвращение окружающих", заразившуюся дурной болезнью, выгоняют на улицу.
В отличие от "Нищенки" финал рассказа безнадежный: в Курбан-байрам в надежде на подаяние у байских ворот собирается беднота. Среди них есть женщина в лохмотьях, дрожащая на безжалостном декабрьском ветру. Хозяин, думая, что это "русская с Булака", прогоняет ее. Бай же оказывается "тем самым Галяветдином-хаджи, а эта женщина – жертва этого Галяветдина-хаджи – Хадича Уральская" [122. С. 69].