Такой взлет карьеры не игра судьбы, а плата за долголетнюю и усердную подпольную работу - о ней он сам не без хвастовства рассказал в собственноручно составленной анкете (1926). Из нее мы узнаем о его активном участии в известных сормовских событиях 1902 года, описанных М. Горьким в романе "Мать". Гарин-Гарфильд, как и его приятель Георгий Устинов, так и просится в прототипы Павла Власова. Кстати, вместе с "Жоржем" (Устиновым) Сергей Александрович сотрудничал в "Нижегородском листке" - знали они друг друга прекрасно. В Нижнем Новгороде Гарин-Гарфильд познакомился с Я.М. Свердловым и другими "эксами", о чем он пишет как о незабываемых встречах. После ссылки в Архангельскую губернию он объявился во Владивостоке, где в 1906 году организовал нашумевшее покушение на генерала Селиванова и скрылся. Свои "подвиги" будущий драматург продолжил в Одессе. Если не ошибаемся, занимался он "мокрыми" делами вместе с Ильей Ионовым. Здесь в 1909 году его арестовали и посадили в тюрьму. Но вскоре он очутился на свободе. Затем был Кронштадт, где Гарин-Гарфильд в рядах большевиков готовил Октябрьский переворот. В 1917 году председательствовал в Гельсингфорсском рабочем совете (г. Хельсинки), позже опять превратился в крупного коммунистического "морского волка". Устав от революционных качек, осенью 1922 года обрел тихую пристань - где бы вы думали? - на посту заместителя ответственного редактора ленинградской "Красной газеты".
Гарин-Гарфильд активно сотрудничал с Севзапкино, куда тянутся нити, о чем мы еще скажем, антиесенинского заговора (П.П. Петров и др.).
Устинов, приезжая в Ленинград в 1922-1925 годах, частенько захаживал к Гариным в гостиницу "Астория" (1-й Дом Советов). Чаровница, по старой моде, вела фотоальбом (1904-1935), вклеивала в него снимки знаменитостей с их лестными для нее автографами. Альбом хранится в Пушкинском Доме, в нем нет ни строчки Есенина. Но Устинов руку приложил, "…для нас суп Нины Михайловны, - писал он, - значительно полезнее, чем наши стихи, статьи и рассказы. 1.VIII.1922".
Рядом автограф стихотворца Василия Князева: "Тов. Гарину. Сережа, говорят, Ильич умер. Немедленно узнай по телефону и сообщи мне. …твой В. Князев". На следующей странице комплименты Гариной поэта Ильи Садофьева, заведующего редакцией вечерней "Красной газеты" Ионы Кугеля и других лиц, так или иначе причастных к "зачистке" следов злодеяния в"Англетере".
В газетных и журнальных публикациях достаточно проанализированы сфальсифицированные мемуары публициста Устинова и, хотим надеяться, убедительно доказано: в декабре 1925 года нога его не ступала в "Англетер". Чтобы не повторяться, резюмируем аргументы в пользу нашего вывода.
Первое: в контрольно-финансовых журналах (они составлялись дважды в году) постояльцев "Англетера" (1925-1926 гг.) фамилия Устинова, как и Есенина, отсутствует.
Второе: 130-й номер гостиницы, где якобы поселился журналист с женой, - особенный, смежный с 131-м, который в списках не значится, но фигурирует в инвентаризационной описи. В этой комнате и рядом с ней обычно прописывались "военнослужащие", то есть сдвоенный, можно думать, номер представлял собой штаб-квартиру ГПУ. В 130-м, гласит декабрьское примечание 1925 года к списку жильцов, был арестован ГПУ некий Евгений Васильевич Кушников. По-видимому, его "изъяли", дабы срочно "поселить" туда Устинова. Напомним, ранее в том же номере обитал автор лживой книги "На рассвете и на закате" Лев Рубинштейн.
Третье: странный есенинский "друг" - его никто из ленинградских литераторов (Эрлих не в счет) не видел 28 декабря в 5-м номере, во всяком случае из тех, кто написал об этом воспоминания (Ин. Оксенов, Н. Никитин и др.). Никто не заметил его и при прощании с телом поэта и Доме писателей, и на церемонии проводов гроба на железнодорожный вокзал.
Четвертое: воспоминания (газетный и книжный варианты) лжеопекуна Есенина о его пребывании в "Англетере" полны грубых противоречий и даже нелепостей. Ссылки Устинова на других так называемых гостей 5-го номера, например Сергея Семенова, не находят письменного подтверждения последних, в том числе и упомянутого писателя.
Пятое: насквозь надуманные и глупейшие мемуары (см. Приложение) Нины Гариной, приятельницы Устинова, лишь подтверждают фикцию о проживании журналиста в "Англетере". Мемуаристка перестаралась в защите друга семьи, в очернении Есенина, заставила нас пристальнее присмотреться к Гарину-Гарфильду, сыгравшему, на наш взгляд, пока до конца не выясненную пагубную роль в посмертной судьбе поэта.
Написаны мемуары ("Есенин С. А. и Устинов Г. Ф.") в 1935 году, когда еще память Гариной была свежа на десятилетнее прошлое, но тем более поражаешься грубым и пошловатым ее выдумкам. Она свидетельствует, к примеру: 28 декабря 1925 года, в 1 час ночи, ей позвонил из "Англетера" Устинов и сказал: "…они с Сереженькой собираются к нам… Сереженька стоит тут же рядом". Затем якобы взял телефонную трубку Есенин, но Н. М. Гарина поняла, "что они оба уже совершенно готовы", и отказала хмельным визитерам. 28 декабря, около пяти часов утра, рассказывает дальше Гарина, ей кто-то позвонил из "Англетера" и сообщил о смерти поэта. Примерно в семь часов утра она "мчалась на извозчике в гостиницу совершенно раздетая, в халате, в накинутой сверху шубе и в незастегнутых ботах". "Кроме Устинова, в комнате уже были И. И. Садофьев, Н. Н. Никитин…" В ответ на гневную тираду Гариной: "Ну, что?! Сделали свое дело?! Довели, мерзавцы!" Устинов будто бы обиженно ответил: "А ты сама… вчера…" (т.е. не пустила к себе домой) - и залился слезами.
Опровергнуть воспоминательницу не стоит труда - настолько она завралась (одно появление в семь часов утра Садофьева и Никитина в номере Устинова прямо свидетельствует о беспардонной лжи). Мемуаристка настрочила и много другой чепухи: "По словам Устинова, они после разговора со мной (по телефону. - В.К.) больше ничего не пили. Есенин очень нервничал… И вскоре ушел к себе в комнату. Устинов к нему заглядывал раза два, звал обратно, посидеть с ним. Есенин не пошел. И в третий раз, когда Устинов пошел опять, заглянул к Сереженьке своему, его уже не было в живых…"
Н.М. Гарина даже не удосужилась прочитать опубликованные заметки на ту же тему "заместителя папы" (так называл себя Устинов в ее семье), полностью опровергающие ее замыслы.
Сумбур Гариной любопытен в другом отношении: симпатизируя Устинову, лучшему другу своей семьи, она характеризует его "настоящим, неизлечимым алкоголиком и изломанным, искалеченным человеком", что недалеко от истины. Но для чего и во имя чего сочинялись предельно фальшивые фантасмагории? Ответ, мы полагаем, один: чтобы, не дай Бог, на ее мужа, Гарина-Гарфильда, не упало подозрение в его хотя бы отдаленной причастности к преступлению.
Опускаем подробности. Устинов отдал свое имя (скорей всего, его и не спрашивали) для организованной мистификации. Он играл роль призрака, убедившего советских обывателей в правдивости официальной версии смерти поэта (как не поверить - свидетельствует, уверяют газеты, близкий друг Есенина). Ход дьявольский, он увел исследователей на изначально ложную дорогу исканий истины. Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Когда-нибудь прояснится и загадочная смерть в 1932 году и самого Устинова - его нашли в петле в собственной московской квартире. То ли его "убрали", так как он "слишком много знал", то ли несчастного совесть замучила.
Существенное примечание: после кошмара в "Англетере", в 1926-1927 годах, Устинова печатали, как никогда, щедро (роман "Черный ветер", прозаические сборники "Пропащие годы", "Человеческое" и др.). Идеологи убийства поэта тогда же открыли просторную хлебную лазейку и другим послушным конспираторам, причастным к заметанию следов преступления: Николаю Брыкину ("Дурак с партийным билетом", - окрестил его литератор Г. Матвеев на одном из писательских собраний в 1940 г.), автору (?) сфабрикованного репортажа из "Англетера", Михаилу Фроману, понятому, поставившему подпись в сфальсифицированном милицейском протоколе, Вольфу Эрлиху, заглавной фигуре грязного дела.
ГЛАВА IX
БЕСТИЯ ИЗ "КРАСНОЙ ГАЗЕТЫ" И ДРУГИЕ
Проницательные читатели и наши сердитые оппоненты конечно же заметили - еще ничего не сказано о жене журналиста Устинова - Елизавете Алексеевне, жившей, согласно казенной версии, в 130-м номере "Англетера" и, если верить семейному дуэту, души не чаявшей в Есенине.
Выше говорилось - "мальчика-то и не было". А была ли "девочка"? Предвидим возмущенный ропот наших критиков, поверивших официальной пропаганде. Как же так, скажут они, - ведь Устинова оставила на эту тему воспоминания - разве недостаточно? Многие газеты сообщали о ее искреннем расположении к Есенину.
"Тетю Лизу" (как и ее псевдосупруга) в те декабрьские дни в Ленинграде никто не видел, не описал ее внешности, не разговаривал с ней. Даже приятельница Устинова, Нина Гарина (Гарфильд), в своих лжемемуарах "не заметила" этой дамочки.
И тем не менее на нее ссылаются, ее бесконечно цитируют. Изначально кто? Все тот же сексот Эрлих. Журналисты? Да они не могли тогда слова молвить без разрешения цензуры. В то время досмотру подвергались не только многотиражные органы печати, но - в это сегодня трудно поверить - даже стенные газеты.