В воспоминаниях Г. А. Мачтета есть несколько строк, позволяющих предположить, что именно в преферанс играл в Рязани (1858–1868) Салтыков-Щедрин. Во всяком случае "Современная идиллия" Салтыкова-Щедрина демонстрирует основательное знакомство писателя с вистом и преферансом:
"…гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите, а вечером - в табельку или сибирку засядьте. Вот это и будет значить "погодить"… Но я мог бы эти сбережения… ну, положим, под ручные залоги я бы не отдал… а всё-таки я мог бы на эти сбережения покупать процентные бумаги, дисконтировать векселя и вообще совершать дозволенные законом финансовые операции… Расчёт-то уж выйдет совсем другой.
- Да, брат, обмишулился ты!
…Было около половины девятого, когда мы сели вдвоём в сибирку с двумя болванами. Мы игроки почти ровной силы, но Глумов не обращает внимания, а я - обращаю. Поэтому игры бывают преинтересные. Глумов горячится, не рассчитывает игры, а хочет сразу её угадать - и попадает впросак; а я, разумеется, этим пользуюсь и записываю штраф.
В конце концов я почти всегда оказываюсь в выигрыше, но это нимало не сердит Глумова. Иногда мы даже оба от души хохочем, когда случается что-нибудь совсем уж необыкновенное: ренонс, например, или дама червей вдруг покажется за короля. Но никогда ещё игра наша не была так весела, как в этот раз. Во-первых, Глумов вгорячах пролил на сукно стакан чаю; во-вторых, он, имея на руках три туза, получил маленький шлем! Давно мы так не хохотали.
В 11 часов мы встали из-за карт и тем же порядком, как и накануне, улеглись спать…
Глумов сказал правду: нужно только в первое время на себя поналечь, а остальное придёт само собою. Исключительно преданные телесным упражнениям, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!
Даже Алексей Степаныч (Молчалин) и тот нашёл, что мы все ожидания превзошли.
Зашёл он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть - лень, а увещевать - напрасный труд: всё равно и на будущее время подглядывать будет.
- Однако спесивы-то вы, господа! И не заглянете к старику! - начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.
Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом поднялись, смотрим в упор и губами жуём… Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднёс карты к губам, почесал ими в усах и моментально передёрнул туза червей.
- А ты, молодец, когда карты сдаёшь, к усам-то их не подноси! - без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: - Ах, господа, господа!
- Он… иногда… всегда… - вымолвил в своё оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.
- То-то "иногда-всегда"! За эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был - помню!
Когда же, по ходу переговоров, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:
- Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пятнадцать раз сряду сдавать - всё то самое буде!
И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге:
- От-то игра!..
- А як же! Даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет же, говору, мы же всякий вечер з ними в табельку играем!..
…Он сейчас же провёл нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодёжь (впоследствии я узнал, что это были местные "червонные валеты", выпущенные из чижовки на случай танцев)… После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошёл своим чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы… И затем, обратившись к старшему городовому Дергунову, присовокупил:
- А господ червонных валетов честь честью свести в чижовку и запереть на замок!"
Карты занимают важное место не только в художественных произведениях Салтыкова-Щедрина, но и в воспоминаниях о нём и его семье; см., к примеру, воспоминания С. А. Унковской (1873 - после 1947) о жене М. Е. Салтыкова-Щедрина Е. А. Салтыковой (1839–1910), которая, раскладывая пасьянс, "вынимала из колоды всю пиковую масть… - и гаданье сводилось к тому, что предсказывало ей одно только хорошее".
Скабичевский Александр Михайлович
(1830–1910)
Критик и публицист, именем которого назвался в "Мастере и Маргарите" кот Бегемот, входя в Грибоедовский дом; Булгаков добавляет, что фамилию эту кот пропищал, "почему-то указывая на свой примус"; через несколько страниц - "из примуса ударил столб огня". Загадку присвоения именно этого псевдонима находим на страницах изданных в 1928 г. "Литературных воспоминаний" Скабичевского: "Каюсь в слабости: в молодости я был большой любитель пожаров и не пропускал ни одного большого пожара". Слабость эта у Скабичевского была не единственной: по собственному робкому признанию, он научился игре в преферанс едва ли не в пятилетнем возрасте.
Напомним, что 1842–1847 гг., на которые пришлось детство публициста, были для России первым великим пиком популярности преферанса. В дом Скабичевских в Петербургской стороне приходили гости, среди которых публицист упоминает сослуживцев отца, братьев Клепцовых, и некую старую деву по прозвищу "Стрекоза", - и "тотчас же по приходе гостей устраивался преферансик, по большей части на мелок, что не мешало отцу постоянно входить в азарт. После каждой игры обязательно следовали ожесточённые споры, кончавшиеся часто тем, что отец вскакивал, восклицая:
- С такими сапожниками, шулерами и подлецами никакого дела иметь невозможно!
Затем он схватывался за волосы и ложился на диван, а гости брались за шапки. Стрекоза заливалась слезами, завязывая ленты своей шляпки; братья Клепцовы брались за свои цилиндры и в полном недоумении пожимали плечами…
Что касается нас, детей, то не скажу, чтобы подобные сцены нас особенно потрясали. Должно быть, мы к ним пригляделись, и они вносили в нашу жизнь некоторое разнообразие, иначе можно было умереть от скуки, созерцая бесконечную и однообразную канитель преферансной пульки. Мы же с сестрой обязательно присаживались к играющим и в продолжение всей игры наблюдали, как они вистуют и пасуют".
Скабичевский принадлежал к младшему поколению сотрудников Н. А. Некрасова (он был на десять лет моложе Чернышевского), иначе говоря, к тем, кто в своих воспоминаниях о карточной игре писал мало и стыдливо, чаще же не писал вовсе и открещивался от карт вообще не хуже гоголевского городничего. В своём поколении Скабичевский представляет своеобразное исключение; ему принадлежит едва ли не самое яркое описание стиля игры Некрасова.
Скабичевский играл в преферанс всю жизнь, преимущественно в кругу семьи ("с матушкой и сестрою"), доводя этим своим занятием до слёз презрения "передовых людей" своего времени - наподобие сотрудницы "Отечественных записок" Л. Ожигиной.
Среди партнёров Скабичевского по преферансу неожиданно возникает имя первого и лучшего русского переводчика Беранже - Василия Курочкина (1831–1875): "Летом в 1875 году (т. е. за считанные недели до смерти. - Е. В.) он жил на даче в Третьем Парголове, недалеко от моей дачи. Мы ежедневно виделись с ним, купались вместе, играли даже однажды в преферанс". Скабичевский, впрочем, свидетельствует, что Василий Курочкин предпочитал истратить десять рублей (зимой) на блюдо земляники, чем проиграть их в карты, поэтому включать его в число настоящих писателей-игроков нет оснований.
Андреев Леонид Николаевич
(1871–1919)