Русский историк, профессор Московского университета, "западник", чья известность в качестве прототипа одного из главных "бесов" Достоевского, увы, далеко превзошла его известность как учёного. В записных тетрадях к роману Достоевский именовал героя напрямую Грановским, хотя в беловом тексте романа "на всякий случай" отвёл от себя подозрение в сочинении пасквиля и указал, что Степан Трофимович Верховенский - "только подражатель" по сравнению с таким, как Грановский. А. Я. Панаева, описывая своё пребывание в гостях у Грановских осенью 1852 г., свидетельствует:
"Грановский в это время уже не ездил по вечерам в клуб, а раз в неделю у него собирались трое родственников его жены и играли в преферанс по самой ничтожной цене".
Очевидно, Грановский играл в преферанс - или по крайней мере в иную коммерческую игру - и в клубе; Панаева приводит по памяти монолог Грановского, где он оправдывается "за прошлые грехи":
"Я случайно сел играть в азартную игру; один мой клубный всегдашний партнёр в коммерческую игру стал приставать ко мне, чтоб я сел за него играть в палки,потому что он страшно проигрался. Я сел, и на несчастье мне страшно повезло, я отыграл ему половину проигрыша. На другой вечер этот же господин опять пристал ко мне, чтобы я отыграл ему и остальную половину, играя с ним в доле. Везло мне опять невероятное счастие, и я на свою долю выиграл более 1000 рублей. На эту тысячу я стал играть уже один, и мне везло до смешного… Но, как всегда, нашла и полоса несчастья. В один вечер я проиграл несколько тысяч, - все, что выиграл раньше, и ещё долг сделал. Ну, тут я пошёл отыгрываться и запутался… Мне теперь самому кажется невероятным, как я мог допустить себя до такого невероятного нравственного падения, - но какое заслуженное наказание я испытал, когда один шулер сделал мне предложение вступить в их компанию!.. Часто просыпаюсь ночью от кошмара: вдруг приснится, что я опять играю в клубе!.."
Не совсем ясно, скопировала ли Панаева манеру изъясняться у Верховенского-Грановского из "Бесов" или воспроизвела подлинные слова Грановского, но сходство речи Верховенского, изобилующей восклицаниями и горестными репликами, со словами Грановского в передаче Панаевой не вызывает сомнений. Существует множество свидетельств об игре Грановского, - однако мемуаристы, уделяя внимание именно азартным играм, оставляют без внимания его игру в преферанс. В частности, И. И. Панаев, записавший ту же "исповедь о картах" (обращенную в монолог Грановского) в своих "Литературных воспоминаниях", заканчивает её репликой: "…я даю вам слово, что не буду брать этих проклятых карт в руки…" Версия Панаевой, писавшей свои мемуары позже, вызывает больше доверия - мемуаристка совсем не была склонна "лакировать действительность".
Тургенев Иван Сергеевич
(1818–1883)
"Избалованный русский барич, что между прочим с известной прелестью отражалось на его произведениях", - так охарактеризовал этого писателя близкий друг и сосед Афанасий Фет в своих "Воспоминаниях". До конца жизни Тургенев был скорей шахматистом, чем картёжником; о последнем годе жизни Тургенева вспоминает Я. П. Полонский:
"Тургенев был искусный шахматист, теоретически и практически изучил эту игру и хоть давно уже не играл, но мог уступить мне королеву и всё-таки выигрывал".
Об "увлечениях" Тургенева вспоминает также П. Д. Боборыкин: "Тургенев предавался разным видам любительства: он был охотник, шахматный игрок, знаток картин, страстный меломан".
Сведений о тургеневской игре в карты сохранилось очень мало, однако его оценка игры Белинского в преферанс как более чем посредственной, а также история о том, как он подтасовал бедному критику восьмерную в червях так, чтобы тот остался без четырёх, служит бесспорным доказательством того, что по крайней мере в 1840-е годы в России Тургенев играл именно в преферанс. В более поздние годы Фет навестил Тургенева в поместье Виардо и свидетельствовал о первом же проведённом вместе вечере: "Приехал домашний доктор, составился вист, хозяйка села за рояль" - и т. д. О следующих днях в обществе Тургенева, Луи Виардо и "домашнего доктора" там же: "…утренние партии на биллиарде, а к вечеру, кроме музыки и виста, серебряные голоса девиц"; иначе говоря, в поместье Виардо вист - предшественник преферанса - был делом ежедневным. Тургенев, видимо, ограничивался игрой в коммерческие игры, но, в отличие от Фета, никогда своё "неумение" не афишировал, - как большинство шахматистов он играл достаточно хорошо.
Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич
(1820–1892)
Поэт, по выражению Тургенева, "малый превосходный, милый, забавный - и, по-своему, весьма умный". Автор трёхтомных мемуаров, в которых чуть ли не половину страниц занимает описание охотничьих подвигов автора, но считанные строки - игра. Во время учения в Московском университете был близким другом поэта Аполлона Григорьева, живя у которого сдружился с правоведом Калайдовичем, в чьём доме на Плющихе стал бывать. Рассказывая об этих посещениях, Фет сознаётся:
"Чтобы не сидеть сложа руки, мы раскидывали ломберный стол и садились играть в преферанс по микроскопической игре, несмотря на мою совершенную неспособность к картам", - речь идёт, видимо, о 1842–1843 гг.
Позднее, став профессиональным военным, Фет неизбежно соприкасался с играющими в карты и оставил множество свидетельств об игре и отношении к игре. Рассказывая о "молодом, небольшого роста корнете Ревелиоти", он пишет: "Жажда деятельности при полной обеспеченной праздности нашла у юноши единственный исход в азартной игре. Весёлый Ревелиоти жаждал не выигрыша, а волнений, и хотя не раз приходилось ему выписывать от отца денег, тем не менее в большинстве случаев карты любили его и в полку говорили, что не далее как вчера он выиграл у Кудашева 1000 рублей и у молодого корнета Бражникова 1500 рублей". Фет пишет ниже об офицерах своего полка, то и дело проговариваясь: "К числу бесшабашной молодёжи, не чуждавшейся банка и штосса, надо причислить и рослого красивого Потапова" - и т. д. Рассказывая о богатом помещике Алексее Фёдоровиче Бржесском, к жене которого Фет был неравнодушен, мемуарист без большого осуждения пишет о "весьма сильной страсти" Бржесского к картам, о том, как тот перед поездкой за границу проиграл все деньги, приготовленные на поездку, пришёл к жене каяться, но она, проснувшись на минутку, сказала, чтобы он взял из её саквояжа 500 рублей: "Ты отыграешься". К четырём же часам утра Бржесский вернулся, "отыграв весь свой значительный проигрыш, присовокупив к нему 5000 рублей выигрышу".
О дяде Бржесской, Добровольском, Фет пишет нечто такое, что человек, осуждающий игру в принципе, не сочинит: "Он был по природе карточный игрок и всю жизнь предавался своей страсти… Так как он играл с известной выдержкой, то к концу жизни наиграл значительную сумму денег". Назидательную историю о некоем поручике, проигравшем казённые деньги и после этого застрелившемся в два приёма, Фет заставляет рассказать своего знакомого М. И. Петковича и никак не комментирует. Забывая о древней мудрости, гласящей, что слишком часто повторяемым уверениям слушатель перестаёт верить, Фет рассказывает о вечерах в квартире Небольсина, "где по вечерам офицеры играли в карты и ужинали", и добавляет: "А так как мне эта премудрость положительно не далась и я во всю жизнь не сидел за серьёзною картёжною игрой, то пристал к дамской партии, где по причине микроскопической игры я мог безнаказанно, как говорится, плести лапти".
Несколькими страницами ниже Фет уже во всю доносит сам на себя: "С водворением откупа в городе появился управляющий откупом Познанский, католик поляк, женатый на польке. Познанский сначала хаживал по вечерам составить партию преферанса у Карла Фёдоровича, а затем последний стал иногда ходить на преферанс к Познанским… Кащенко с Познанским и Цинготом составляли партию полковника, а я пристраивался к дамам".
На следующей странице игра довольно подробно описывается, например:
"Однажды цветущая и бойкая г-жа Порайкошец, будучи моим партнёром за картами, в минуту, когда я надеялся, показавши ей свою масть, задать нашим противникам шлем, ухитрилась по рассеянности пойти в руку противника и таким образом привела меня в самое болезненное недоумение", - поскольку речь идёт о "зимних квартирах" в Елизаветграде никак не позднее 1853 г., когда Фет добился перевода в лейб-гвардейский уланский полк, стоявший близ Петербурга, игра шла, очевидно, в вист - кажется, Фет играл в вист с Тургеневым, мужем Полины Виардо и их домашним доктором в середине 1850-х. Об этом см. также в статье "Тургенев". Фет, желая обосновать своё отношение к игре и к жизни, подробно живописует антипода - собственного троюродного брата Василия Павловича Матвеева, с которым поддерживал отношения всю жизнь: