Очеркист, критик, сын крупного московского чаеторговца, старший брат знаменитого врача С. П. Боткина; "знаток классической литературы по всем отраслям искусства" (характеристика П. А. Бурышкина в книге "Москва купеческая"), по убеждениям - явный романтик (переводчик Э. Т. А. Гофмана!), волей обстоятельств оказавшийся в лагере дремучих реалистов - "современниковцев". Женатый на сестре Боткина Афанасий Фет, впрочем, пишет об этом купце-публицисте:
"Я не встречал человека, в котором стремление к земным наслаждениям выказывалось с такой беззаветной откровенностью, как у Боткина… Нигде стремление это не появлялось в такой полноте, как в клубе перед превосходною закускою".
К числу "земных наслаждений" Боткина определённо принадлежал преферанс: "… Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие". Притом Боткин входил в число постоянных партнёров Белинского. Панаева приводит множество примеров скупости Боткина, однако нужно помнить, что купеческий род Боткиных происходил из посадских людей города Торопца и в семье был обычай считать деньги на гроши, мирясь, впрочем, с крупными тратами. О людях, подобных Боткину в России, пишет П. А. Вяземский в "Старой записной книжке": "Он приятный игрок" - такая похвала достаточна, чтобы утвердить человека в обществе".
Современный нам исследователь пишет о Боткине: "Своему образу жизни, воплотившему сочетание позитивизма с артистизмом и изощрённым сибаритством, Боткин не изменил и на смертном одре: умирая почти слепым и парализованным, он устраивал у своей постели великолепные музыкальные концерты и лукулловы обеды и утверждал: "Райские птицы поют у меня на душе" (Б. Ф. Егоров).
Не оставив слишком заметного следа в литературе, В. П. Боткин останется в истории XIX в. как истинный "человек играющий" своего времени, как один из первых русских преферансистов.
Панаев Иван Иванович
(1812–1862)
Тот самый писатель, именем которого как псевдонимом воспользовался Коровьев-Фагот в "Мастере и Маргарите" Булгакова, дабы проникнуть в ресторан "Грибоедовского дома". При жизни, впрочем, больше был известен как журналист и поэт-пародист, подписывавшийся "Новый поэт"; а также как редактор "Современника". Карточные игры - чаще коммерческие - присутствуют в его письмах, воспоминаниях и прозаических произведениях постоянно. В письме С. Т. Аксакову от 2 февраля 1841 г. Панаев пишет:
"Петербургские лица опротивели мне донельзя… В вист бы с ними, как делывали Вы, - это самое лучшее, да, чёрт возьми, в вист-то не умею играть. Пойду учиться к тётушке Прасковье Алексеевне!"
Однако уже в повести "Актеон", опубликованной в "Отечественных записках" (1842, № 1), мы находим следующий диалог (действие происходит в деревне):
"- А что, он играет в карты, маменька?
- Играет, конечно, не по большой, душа моя, не по-вашему, по-петербургскому; а до карт охотник: и в вист, и в бостон, и в преферанс - во что угодно.
- И в преферанс? Браво! Так здесь и в преферанс умеют играть?
- Уж ты нас, провинциалов, голубчик, так ни во что и не ставишь?"
В той же повести имеется и ещё одно упоминание, как "Пётр Александрович играл с ним по маленькой в преферанс"; впрочем, в той же повести упоминается также игра в вист. Вообще в произведениях, написанных до 1841 г. включительно, у Панаева фигурируют только "бостончик", "вистик", "вист по десяти рублей роббер", "банчик", даже скорей излюбленный Гоголем (в записных книжках) "банчишка". Напротив, после 1842 г., когда Панаев явно научился играть в преферанс, у него наблюдается смена картёжной терминологии; к примеру, "хлыщ высшей школы". В "Опыте о хлыщах" мы находим рассуждение, неожиданным образом перекликающееся с написанной более чем 100 лет спустя "Четвёртой Вологдой" Варлама Шаламова:
"Посредством карт в Петербурге (я не знаю, как в других европейских столицах) завязываются наитеснейшие связи, приобретаются значительные знакомства, упрочивается теснейшая дружба и, что важней всего, получаются выгоднейшие места. Приобретя опыт жизни, я очень сожалею теперь, что не посвятил себя в начале моего поприща изучению ералаша, преферанса с табелькой, пикета и палок. Кто знает, по примеру многих других, я через карты легко мог бы сделать прекрасную карьеру".
В "Литературных воспоминаниях" Панаев оставил ценные штрихи, описывающие игру Грановского, Белинского, Н. Ф. Павлова, Великопольского, а также первого русского "певца преферанса" - юмориста А. Я. Кульчицкого. В воспоминаниях А. Я. Панаевой упоминаются партнёры Панаева по игре в преферанс - Белинский, Некрасов и многие другие, в частности уличённый Некрасовым шулер-литератор А. С. Афанасьев-Чужбинский.
Что же касается достоверности мемуарных свидетельств Панаева, то точнее всего их охарактеризовал П. В. Анненков: "Панаев был большой враль, но ничего не выдумывал: он только врал по канве, уже данной ему".
Афанасьев-Чужбинский Александр Степанович
(1816–1875) (настоящая фамилия Афанасьев)
Украинский и русский прозаик, поэт, переводчик, заядлый картёжник и живописатель карточной игры, игрок в преферанс и в банк, уличённый в шулерстве лично Н. А. Некрасовым. А. Я. Панаева в "Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова" (в не входящем в основной корпус мемуаров Панаевой фрагменте) так рассказывает о визите приехавшего в Петербург "из дальней провинции" Афанасьева в дом Некрасова:
"Он обедал у нас и после обеда предложил Некрасову и Панаеву сыграть в преферанс. Играли недолго. Панаеву надо было ехать куда-то на вечер, и он уехал. А… (Панаева не называет Афанасьева полной фамилией, но она установлена с полной достоверностью) предложил Некрасову сыграть в банк.
- Я давно не играл в банк, - сказал Некрасов.
- Ну, ставьте рубль. - сказал А…, тасуя карты.
Некрасов написал мелом рубль, прикрыл карту и, пока ставил небольшие куши, всё выигрывал.
- Вот какое вам счастье, - говорил А… с досадою.
- Ну, не злитесь, - сказал Некрасов и поставил все 25 рублей, которые выиграл.
Карта его была убита.
Некрасов опять поставил 25 рублей и проиграл их.
Терминов я не припомню, но в какой-нибудь час Некрасов проиграл 1000 рублей.
Я удивилась тогда спокойствию, с которым играл Некрасов, всегда запальчивый в игре. Несмотря на уговаривание А… продолжать игру, убеждавшего, что проигравший может отыграть свои деньги, Некрасов, вставая из-за стола, сказал:
- Нет! Больше не хочу играть. Сейчас вам принесу деньги.
Получив деньги, А… уехал.
Некрасов сидел в раздумье у стола и сказал:
- Что за странность? Маленький куш ставил - выигрывал, а большой куш стал ставить - карта бита!
В это время пришли трое постоянных наших молодых гостей. Увидев, что раскрыт ломберный стол, они заметили Некрасову, что давно не играли с ним в преферанс, и стали играть, как обыкновенно, по четверти копейки.
Сдавались те самые карты, которыми метал банк А… Некрасов, взяв карты, вдруг сказал:
- Господа, позвольте эту сдачу не считать, мне нужно осмотреть карты, - и он стал рассматривать их.
Играющие и я с удивлением следили за Некрасовым, который пристально расследовал их. Когда он окончил осмотр карт, то спокойно сказал:
- Сдавайте.
Его стали спрашивать, зачем он рассматривал карты.
- Мне нужно было.
Играя, Некрасов всё время шутил.
Когда гости, поужинав, ушли, Некрасов, взяв колоду карт в руки, сказал:
- Посмотрите, каждая карта отмечена ногтем. Ай да молодец, вот для чего отпускает себе длинные ногти!"
Рассказ Панаевой выглядит в высшей степени достоверно, особенно если прочесть роман Афанасьева-Чужбинского "Петербургские игроки" - книгу, написанную если без большого художественного озарения, зато с огромным знанием игры и шулерских приёмов. В книге "Очерки прошлого" (три издания при жизни автора) Афанасьев-Чужбинский подробно описал карточную игру своего времени, в том числе и преферанс.
Грановский Тимофей Николаевич
(1813–1855)