Всего за 229 руб. Купить полную версию
Любопытно, что Россия, в лице "прогрессивной части общества" долго и безуспешно гонявшаяся за Европой, именно в этом отношении "догнала и перегнала" свою дотоле неуловимую наперсницу. В середине того же столетия на страницах "передовой печати" о себе заявила социал-разночинная интеллигенция, в пику неожиданно "отставшим" французам громко отстаивавшая (как скоро выяснится – нелимитированные) женские права.
Критик М. Михайлов на страницах журнала "Современник" выступил с "разоблачениями" взглядов Прудона на брак и на семью, назвав позицию автора возмутительной. Книга же Мишле, писал Михайлов, ставя моральные ценности с ног на голову и ворочая критериями как ему заблагорассудится, – "производит впечатление безнравственной"! Вслед за ним и "передовая социал-демократия" России решительно осудила "реакционное", конечно же, "ущемление прав женщин".
Результаты не замедлили сказаться.
Падение религиозности оттенялось ростом демонического сознания и сопутствующим ему падением нравов. Особенно заметно обозначив себя в журнальной публицистике и газетных опусах социал-"демократической мысли", – эти новшества обрели стиль и заполонили собой сферы изобразительного искусства, музыку, поэзию. В соответствии с неугасимыми "веяниями времени" один из первых Нобелевских лауреатов по литературе итальянский поэт Джозуэ Кардуччи, успешно прошедший "школу" итальянского масонства и успевший даже побывать вице-Великим Мастером, после антиклерикальных выступлений пришёл к сочинению гимна Сатане. Этот гимн, писал Сергей Нилус, "выражает пожелание, чтобы отныне курение фимиама и пение священных гимнов приносилось Сатане как "бунтовщику против Бога"". В этом отношении сравнявшись с Европой (а кое в чём даже и превзойдя её), некоторые отечественные "мастера культуры" стремились оказаться впереди планеты всей. И оказались.
Исповедуя гордо-анархические лозунги, предреволюционные "небожители" России надрывались в "титанических" и "сатанинских поэмах" в музыке, в прозе и поэзии. Эти тенденции особенно ощутимы были в творчестве одного из крупнейших представителей художественной культуры конца XIX начала XX вв. музыканта и пианиста Александра Скрябина. Что любопытно, – как раз в то время, когда иерархии общества рушились во всех своих ипостасях. Тогда же было предано забвению негласное правило: "Что позволено Юпитеру, то не позволено быку".
Величавый пафос произведений Скрябина привлёк немало весьма одарённых, множество талантливых и бессчётное число бесталанных последователей. За "Юпитером" в музыке, "словно лань", "бурно ринулись" весело приплясывающие "Менады" Вяч. Иванова, "куклы" П. Потёмкина, и прочее. Так же и Ф. Сологуб. Крупный поэт, но всё же не "Юпитер", метался между откровенным сатанизмом и "премилыми овечками". Душный мир Сологуба оттеняли упаднические настроения поэтов Серебряного века. Мастер "мелочей прелестных и воздушных" М. Кузьмин отражал сомнительные духовные рефлексии как "уставших от жизни", так и далёких от неё. Вербицкие и Арцыбашевы наслаждались психологическим состоянием низовых элементов общества. За популярными в толпе писателями и поэтами тянулся длинный шлейф из стихотворцев, малоодарённых или бездарных, а потому и не сумевших настоять на себе в эпоху "серебряного" безвременья.
Впоследствии немецкий философ Освальд Шпенглер, предостерегая культуру именно от подобного рода "цивилизационной модели", писал: "Сущность всякой культуры – религия, следовательно, сущность всякой цивилизации – иррелигиозность". Цивилизация, – позднее вторил ему английский историк и философ Джордж Коллингвуд, – это процесс вытеснения природного элемента человеческой жизни общественным, процесс, никогда не достигающий завершения (но, добавлю от себя, – всегда тяжело травмирующий душу условного "человека").
Ортега-и-Гассет, озабоченный оскудением естественно-человеческого начала, активно терявшего свои позиции в индустриальном бытии, в книге "Дегуманизация искусства" (1925) писал о том, что современное искусство стремится к дереализации, к избавлению от человеческого. Художник отворачивается от реальности и обращается к изображению мира идей, создавая образ ирреальности. В этом плане характерно творчество П. Пикассо, И. Стравинского или Дж. Джойса, которые целенаправленно исключают массы из культурной жизни. "Строго говоря, – делится с читателем испанский философ, – мы обладаем не самой реальностью, а лишь идеями, которые нам удалось сформировать относительно неё. Наши идеи как бы смотровая площадка, с которой мы обозреваем весь мир". Оно бы ничего, но "площадка" эта всё увеличивалась в размере, грозя закрыть собою реальность…
Итак, что толку с того, что "обо всём этом" с незапамятных времён бьют тревогу мыслители, одиночные блюстители нравственности и часть не утерявших здравый смысл людей? Проблема ведь как раз в том, что очень давно и слишком долго бьют тревогу. Да и общество ли "бьёт"? Малая толика его, которая, по этой причине не представляя собой всё общество, не имеет ни силы, ни влияния на происходящее. А всё потому, что из массового сознания вытравляются здравое мышление, толковое мировосприятие и естественные привязанности. Пытаясь внести ясность в этот вопрос, Ортега-и-Гассет отмечал, что истинная элита это не "благородные слои" общества, не те, кто "кичливо ставит себя выше" ибо занимает высшие эшелоны власти, – а то меньшинство, которое составляет высшую в умственном и нравственном отношении часть класса, способную к действию и исторической инициативе.
Увы, за тонкостью слоя "умственного класса" и непробиваемостью власть имеющего, идеи мыслителя не могли быть задействованы. Они попросту были не интересны последнему. Что касается остального, куда более многочисленного общества, то, потеряв духовное зрение, оно предпочитало "убивать время", впустую тратя и прожигая жизнь. Между тем искусственно создаваемая (по своему характеру – псевдо) реальность, заполоняя сознание и вытесняя из него всё несовместимое с синтетическими развлечениями, – способна к самовоспроизводству, сорному существованию и паразитному развитию. Начав главенствовать в обеднённой душе общечеловеков, "предметная реальность" неизбежно приводит к самоценности вещепаразитизма и в сознании и в жизни. И "вещность" эта, в своих замысловатых разветвлениях и комфорте со времён испанского философа уйдя далеко вперёд, уже не столько обременяет собой человека, сколько изощрённостью и количеством развлечений пожирает его бытие (к примеру, за один только 2009 г. американская индустрия видеоигр продала свои изделия на 20 млрд, долларов!). Уже младший современник Ортега-и-Гассета американский философ Герберт Маркузе вынужден был обратить внимание общества на опасность быстро растущего вещно-рыночного монстра.
Развитие науки и техники, считал Маркузе, позволяет господствующему классу социально развитых стран сформировать через механизм потребления новый тип массового "одномерного человека" с атрофированным социально-критическим мышлением, а его старший современник Карл Юнг беспощадно констатирует: в области науки и техники мы вступаем в атомный век, а в области духа всё больше регрессируем в каменный век.
Активно прогрессируя в середине XX столетия, к концу его плоское мышление превратилось в океан общественного безмыслия, в котором кое-где пока ещё высилась уникальная одарённость и тревожная мысль не утерявших навыков мышления. "В наше время, – писал как раз в это время Левицкий, – вопреки Гегелю, действительное – неразумно, и неразумное – действительно". Парадокс сей объясняется не только отсутствием баланса и даже разрывом цивилизации с культурой (что само по себе трагично), но и отрывом истинного мышления от мира пустых реальностей.
Нынче в индустриально цивилизованных странах потребителю предлагается столько сорных удобств "для жизни", что он не успевает не только осмыслить происходящее, но ему и жить-то не остаётся времени. Всё, на что его хватает, – это полумеханически обслуживать специально для него созданный конвейер потребления. Вещный материализм настолько усложнился (и в арифметической прогрессии продолжает усложняться), что теперь просто пользоваться предметами уже не представляется возможным. Для этого нужно изучать (то есть получать специальные знания в школах, колледжах и даже университетах), как применять простые по своему назначению, но сложные в употреблении вещи. И не только вещи, но социальные, бытовые и прочие, "облегчающие жизнь", блага, навязанные в качестве "предметов первой необходимости", которая уступает лишь первейшей оплатой их.
Можно не сомневаться, что служители маркетингового культа прекрасно знают, что они делают (производят) для кого и в каких целях. Потому и не пытаются заменить индустрию игровых и прочих развлечений на что-нибудь менее духовно и психически разрушительное. В противном случае переориентировали бы производство "вещной реальности", таким образом существенно снизив духовную деградацию "хомо сапиенс". Но о чём они точно не догадываются, – это то, что являются первыми жертвами духовного и морального разложения.