Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
И умру я не на постели
При нотариусе и враче…
За две недели до этого был похоронен на Смоленском кладбище Александр Блок, в своей поэме "Двенадцать" воспевший революцию – и погубленный ею…
О конце Дома искусств писал в своих воспоминаниях замечательный поэт Ходасевич: "Жизнь была очень достойная, внутренне благородная, проникнутая подлинным духом творчества и труда. Потому-то и стекались к нему люди со всего Петербурга – подышать его чистым воздухом и просто уютом, которого лишены были многие. По вечерам зажигались многочисленные огни в его окнах – некоторые видны были с самой Фонтанки – и весь он казался кораблем, идущим сквозь мрак, метель и ненастье. За это Зиновьев его и разогнал."
Дом Искусств официально был закрыт в начале 1923 года.
Когда я приехал в Ленинград, еще не будучи школьником, в 1946 году, в этом доме был кинотеатр "Баррикада". Название правильное, большевистское. Помнил ли кто-нибудь, что в этом здании шла когда-то замечательная жизнь?
Теперь здесь роскошный отель "Талион" с развевающимися у входа флагами всех стран. А что тут было в другие эпохи? Мемориальная доска Грибоедова, правда, есть. А как же другие гении, жившие здесь?.. Но не портить же этими бесчисленными досками только что отреставрированный "под старину" роскошный фасад!
Хранить надо не только древнюю историю, но и ту, при которой жили мы. Помню, отец рассказывал, что в Строгановском дворце жили в тридцатые годы лучшие специалисты Всесоюзного института растениеводства, профессора, академики. Кто это помнит теперь?
Идем дальше по Невскому, приближаясь к Адмиралтейству, как бы замыкающему Невский. Впрочем – скорее это не конец, а начало: Невская "першпектива" возникла как просека, которую вели от Адмиралтейства, где строили на Неве корабли, к скрытой в чаще лесов Александро-Невской лавре. Корабельщики и монахи прорубались через леса навстречу друг другу – предполагалось, что это будет абсолютно прямая просека и из морского центра – Адмиралтейства – откроется вид на духовный центр – Лавру. Однако лазеров тогда не было – да думаю, что и с лазером бы промахнулись. Одно из самых распространенных ныне выражений – "не срослось". В результате сошлись на площади, где стоит теперь Московский вокзал, криво и слегка под углом: из морского центра духовный центр не видать. Хотя кривизна вообще редкость для Петербурга. И каждый раз чемто объяснима. Последние улицы, пересекающие Невский – большая Морская и Малая Морская, населенные прежде корабелами, а после ставшие самыми шикарными улицами города, – тоже чуть искривлены: домики строились вдоль Мойки, а она криво течет.
Дом № 13
Живу я, волею судеб, как раз на пересечении Невского и Большой Морской, в следующем после Дома Искусств доме № 13 – тоже историческом. Тут внизу был оружейный магазин, где, по одной из легенд, секундант Данзас покупал револьверы для пушкинской дуэли. Кроме того, здесь был и знаменитый картежный вертеп, где, волею Пушкина, проигрался Германн из "Пиковой дамы". А еще тут проигрался и сам Пушкин, да еще аккурат перед свадьбой! Но я – осторожно скажу – кажется, выиграл: хотя бы уже тем, что здесь поселился.
Как это произошло?
В 1988 году из Парижа в Петербург привезли последнюю поэтессу Серебряного века, подругу Гумилева Ирину Одоевцеву, и поселили в этом доме, только что прошедшем капитальный ремонт, в бывшем служебном флигеле в длинной несуразной квартире, бывшей коммуналке окнами во двор. Так было надо. Мол, у нас все в порядке, и эмигранты теперь едут назад. Когда-то Одоевцева была знаменита, мало того – очаровательна. Настоящее ее имя – Рада Густавовна Гейнике. Ее отец, Густав Гейнике, был богач. Раннюю юность она прожила у отца в Риге, о бурных событиях своего отрочества и ранней молодости она рассказала в романе "Ангел смерти" и книге "Девять повестей". В 1918 году она приехала в Петербург и сразу оказалась среди молодых писателей и поэтов, входивших в студию "Цех поэтов", которой руководил Гумилев. Чуковский, хорошо ее знавший, вспоминал: "Она была женщиной с примечательной внешностью: гибкая, тонкая, с узким лицом, с узкими длинными пальцами, с пышнейшей короной темно-рыжих волос цвета старой бронзы, с зеленовато-голубыми глазами, очень тонкой кожей той особой белизны, которая бывает только у рыжих. В одной из своих ранних баллад она говорит о себе как о перевоплощении кошки. Гумилев в посвященном ей стихотворении "Лес" называл ее "женщиной с кошачьей головой"… Она в своей стремительной кокетливой речи не произносила по крайней мере половины букв русской азбуки, что почиталось признаком величайшей изысканности. Она была всего только юной студисткой, а важные члены студии, признанные поэты нас, студистов, почти не замечали и держали себя с нами свысока. И вдруг все переменилось. Рада Гейнике, сделавшись Ириной Одоевцевой, стала центром всего примыкавшего к "Цеху поэтов" круга, стала душой этого круга, предметом его восхищения и почитания. Все мы знали тогда посвященное ей стихотворение Гумилева "Лес", которое заканчивается так:
Я придумал это, глядя на твои
Косы, кольца огневеющей змеи,На твои зеленоватые глаза,
Как персидская больная бирюза.Может быть, тот лес – душа твоя,
Может быть, тот лес – любовь моя,Или, может быть, когда умрем,
Мы в тот лес направимся вдвоем.
А Георгий Иванов влюбился в нее пламенно, бурно и так, что об этом сразу узнали все. Он бегал за ней и робел перед нею, и помню, отец мой с удивлением говорил мне, что не ожидал в нем способности так по-мальчишески робко и простодушно влюбиться в женщину. Через несколько месяцев он женился на ней".
В 1921 году, после ареста Гумилева, арестовывали и причастных, и непричастных – и Одоевцева с Ивановым уехали за границу.
Большой знаток петербургской истории и литературы, автор замечательной книги "Невская першпектива", Серей Сергеевич Шульц, написал:
"Ни их стихи, ни их проза не публиковались в советских изданиях, но кое-что доходило до нас. В 1953 году мне удалось достать сборник воспоминаний Георгия Иванова "Петербургские зимы", изданный в 1952 году в Нью-Йорке издательством имени Чехова, и вместе с этой книгой – и перепечатки многих его стихов, написанных за рубежом. Только что умер Сталин, и я помню, какое ошеломляющее впечатление произвело на меня стихотворение Георгия Иванова "Стансы", посвященное тому событию". Прочтем вместе с вами это стихотворение:
И вот лежит на пышном пьедестале
Меж красных звезд, в сияющем гробу,
"Великий из великих" – Оська Сталин,
Всех цезарей превозойдя судьбу.И перед ним в почетном карауле
Стоят народа меньшие "отцы" -
Те, что страну в бараний рог согнули, -
Еще вожди, но тоже мертвецы.Какие отвратительные рожи,
Кривые рты, нескладные тела;
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола…В безмолвии у сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо морща некрещеный лоб, -
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого "вождя" – проклятый гроб.
Да – революция была кровавой – большинство лучших наших писателей не могли пережить гибель всего лучшего, что было, и в ужасе уехали. Однако не было бы революции – и не появился бы такой гений, как Зощенко. Гении превращают свою эпоху в шедевр, чаще всего – в шедевр трагический.
Но когда наступила "оттепель", все уехавшие вернулись – в основном, правда, только своими книгами. Кому из них не хотелось увидеть Родину? Даже Набоков, один из самых высокомерных, писал об этом пронзительные стихи. Одоевцева успела вернуться живой.
Ей было за девяносто, но она была блистательна как всегда, и в квартире окнами во двор сразу же расцвел вокруг нее замечательный "светский салон". Все, кто что-либо значил в литературе, были милостиво приняты ею. Долгожданная "смычка современности с Серебряным веком" произошла в этом доме, и я в этом участвовал. Одоевцева успела здесь выпустить свои превосходные мемуары – "На берегах Невы" и на "Берегах Сены", они рисуют прожитую ею жизнь отнюдь не благостно, многие знаменитые ее современники порой изображены несколько нетрадиционно… Когда она умерла, не оставив наследников, ее квартиру по действующему тогда закону должен был унаследовать писатель – и им оказался я. При социализме писатели зависели от власти, и такому сомнительному в их глазах автору, как я, квартиру бы не дали – а при капитализме уже квартиры на Невском задаром не раздают. А я проскользнул в узкую щель между социализмом и капитализмом, когда твердые законы советской власти еще действовали, но самой власти уже не было, и она не препятствовала моим планам.
Зато уж об этом доме, привольно раскинувшемся на две самые лучшие в мире улицы – Невский и Большую Морскую – я знаю все. До его постройки как раз на этом месте была центральная часть деревянного Зимнего Дворца императрицы Елизаветы Петровны, дочери Петра Первого. В середине 1760-х обветшавший дворец был разобран. Известно, что затем именно здесь была мастерская Фальконе, работавшего над Медным Всадником. Екатерина Вторая поручила создать на этом месте дворец к восемнадцатилетию великого князя Павла Петровича, своего сына, будущего императора. Архитектор Фельтен создал проект здания, схожего с недавно построенным домом № 15. Но дворец по неясным причинам построен не был.
Затем на этом месте по проекту архитектора Львова предполагалось построить огромное здание "Кабинета Ея императорского Величества", которое должно было включать в себя все дворцовые службы. Но Екатерина Вторая скончалась, и стройка не началась.