Всего за 199 руб. Купить полную версию
- Сходи, милай, сходи. Попроведай. Я бы и сама с тобой пошла, да сил моих нету, ведь вся Толина работа теперь на мне. Вот только растопила на ужин, а там ещё заправлять надо… Погоди, я тебе гостинца дам. Нехорошо без гостинца. Хотела с Колей передать, он теперь молоко возит, да вот что-то нет его… - приговаривала тётя Паша, собирая в узелок пирожки, кусочек сала, несколько яблок. - Ты у вожатой спросись, а то она уж на тебя жалилась. Говорит, никакой управы на тебя нет - убегаешь. Ты спросись!
"Спросись, - думал я, принимая узелок с передачей. - Хорошо, если отпустит, а ну как не разрешит? Отнимет узелок, и всё!" Я представил дядю Толю в тёмном сарае на соломе, а рядом никого нет! И попить ему подать некому. Нет, нельзя рисковать.
Около ворот прогуливались вожатые, зорко поглядывая, не пытается ли кто ускользнуть с территории лагеря.
Дурачки! Кто же в ворота пойдёт? И я полез в щель под забором. Немножко, правда, крапивой обстрекался, но ничего, отряхнулся и побежал в деревню.
- Здрасти! - поклонился я Коле-мордвину, который сидел на завалинке и чинил хомут. - Дядя Толя у вас лежит?
- Доброго здоровьичка! Да ты никак с гостинцем? - кивнул он на узелок. - По всем, значит, правилам посещальщик… У меня твой приятель, у меня. Счас пойду гляну: не спит ли?
Конюх с усилием втыкал шило в кожу хомута и ловко двумя нитками подшивал войлок.
- Не сплю я! - раздался голос из пристройки. - Кто это?
- Это я, Боря, - просунул я голову в дверь.
- А! - обрадовался старик, поднимаясь с постели.
- Вам тётя Паша гостинца посылает, - сказал я, рассматривая комнату. Это была прекрасная комната! На бревенчатых стенах висела упряжь: гужи, вожжи, хомуты и ещё всякие замечательные вещи, названия которым я ещё не успел узнать. Пахло кожей, дёгтем, лошадьми.
Дядя Толя лежал на высокой постели, покрытой попоной, а вместо подушки у него было настоящее седло.
- Ах, Боря, Боря! Не видать бы тебе горя! Ах ты мой желанный! - приговаривал дядя Толя, разжигая примус и наливая ковшиком из ведра воду в чайник.
- Ну, рассказывай, как там у вас дела. Чего нового?
Что я мог ему рассказать? Как мы за оружием ходили?
- Дядя Толя! - вдруг сказал я. - Только вы не смейтесь: а что такое любовь?
- Ишь ты! А что ж это ты озаботился? - Он даже сел от удивления и хлопнул себя ладонями по коленям. - Ну вот, к примеру, ты маму свою любишь - вот тебе и любовь.
- Нет, - сказал я. - Это что! Я же моей маме сын. Какже я могу её не любить?
- Бывает, - вздохнул дядя Толя.
- Всё равно, я не про то. А вот встречаются люди, раз - и вдруг влюбились. Это как? Я вот, например, ни в кого не влюбился ещё, а Серёга, например, влюбился…
- Это какой Серёга?
- Ну, из нашего отряда.
- А… Он, брат, тоже не влюбился. Это так, баловство одно…
- Так что же, мальчишка с девчонкой и дружить не может?
- Дружить, - сказал дядя Толя, - это хорошо. А влюбиться - это совсем другое.
- Вот я и спрашиваю: что это такое?
- Вот, братец, ты мой, как пристал. Ну, ладно. Я тебе расскажу. Примерно. Вот послал дед внука посмотреть, вскипел ли чайник. Ну вот, как я тебя. А внук говорит: "Дедушка, я никогда не видел, как вода кипит, как я узнаю, кипит или нет?" А дед отвечает: "Открой крышку и смотри. Когда закипит, ты это ни с чем не спутаешь!" Вот и любовь так-то: придёт - ни с чем не спутаешь. А до того голову себе не морочь. Давай чай пить.
Я разливал кипяток из тяжёлого чайника в кружки, дядя Толя всё подкладывал мне то пирожок, то кусочек сахара, так что, когда я опомнился, оказалось, что все гостинцы я сам и съел.
- Дядя Толя! - Я чуть не заплакал. - Как же так! Вы мне всё подкладывали, подкладывали, я всё и съел, а вам ничего не оставил. Как же вы выздоровеете?
- А мне эти яблоки и сахар вредные! У меня от них ревматизм начинается. Мне доктор сказал: "Самое полезное смотреть, как дети кушают". Мне сразу полегчало.
- Да что вы такое говорите?..
- Можно к вам? - Заскрипела дверь, я так и обмер: на пороге стояла Алевтина.
Глава десятая
ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
- Вот принесла вам кое-чего горяченького. - Алевтина стала доставать из кошёлки увязанные в полотенце кастрюли. - Вот первое. Второе. Компот.
Да что ты, Аленька! - слабо возражал дядя Толя. - Я сыт. Беспокойство такое тебе…
Алевтина взяла веник и стала быстро подметать в каморке.
- Ну-ка, подбери ноги! - сказала она мне, словно только что заметила. Что ты за парень такой! Ну погоди, у нас с тобой разговор будет особый.
- Да ты его не ругай! Мне с ним веселее. Он меня жалеет.
- А меня? - подбоченилась Алевтина. - Меня он жалеет? Меня из-за него скоро с работы снимут и из комсомола исключат. Ведь каждый день убегает! Просто бегун какой-то! И что ему в лагере не сидится? Территория большая, игротека богатая…
- Да он не специально. Он за делом уходит.
- Меня сегодня начальник лагеря вызывал. Оказывается, они с дружком (надо ещё выяснить - с кем) на минные поля ходили! Так или не так?
- Так! - прошептал я.
- С кем ты был?
Голова моя опустилась, и уши запылали.
- Нет, - сказал дядя Толя. - Он не скажет. Его хоть железом калёным припекай - не скажет. Казак! - У дяди Толи в голосе вроде бы гордость звучала. - Ты лучше, Аленька, скажи ему по-хорошему: "Не ходи, Боря, опасно там". Он и не пойдёт. Так?
Я кивнул.
- Да что вы такое говорите! Сегодня опять командир сапёров приезжал. Из второго отряда пятеро сбежали за оружием. Начальник лагеря приказ отдал: за самовольные отлучки из лагеря исключать! Без всяких разговоров. С завтрашнего дня всех, кого вне лагерной территории заметят, сразу на линейку и с барабанным боем - домой!
- Да ведь он же не на поля минные бегает…
- Поправляйтесь, дядя Толя, - заторопился я. - Завтра опять приду, не скучайте!
- Я тебе приду! - закричала Алевтина.
- Видал! - засмеялся старик. - Не бросает, значит, меня!
- Вот. - Конюх носил на вилах сено. - Запас карман не трёт. Хорошо, прошлогоднее сенцо осталось, а то и постелить было бы нечего. Кобыла у меня жеребиться надумала.
- Жеребёнок будет?
- Должон.
Я заглянул в конюшню. Все кони были в поле, и только в дальнем деннике стояла старая лошадь и тяжко вздыхала.
- Вот послушай! - Мордвин взял лошадь за недоуздок и приложил мою голову к огромному её животу. - Вон у жеребёнка сердчишко бьётся. У матери-то сердце бух-бух, а у него тик-тик… Слышишь?
- А когда жеребёнок будет?
- А завтра, наверное, и будет. Вишь, она уже и воду не пьёт. Вся сосредоточилась. Это нам сегодня с ней трудов будет на всю ночь. Но мы с Рыжкой привычные. Нам ничего! Мы стерпим, - говорил он, оглаживая конягу. - Зато будет у нас жеребёночек! Ножки тоненьки, ушки востреньки… Терпи, старуха. Ничего.
И лошадь вздыхала понимающе и покорно.
- Хрусталёв!
- Алевтина Дмитриевна! - Восторг распирал меня. - Там у лошади жеребёнок будет! Кобыла жеребится!
- Фу! - сказала Алевтина. - Гадость какая.
А я всё думал, какой будет жеребёнок, и точно знал, что завтра всё равно сбегу.
Около палаты меня встретила Ирина-Мальвина.
- Боря, сказала она, - ты только не расстраивайся. На карамельку. Ты вот всё убегаешь, а тут на тебя "Молнию" выпускают.
- Кто выпускает?
- Мы, - вздохнула Ирина. - Я заголовок писала. Только ты не подумай! Я не знала, что это будет молния про тебя. Мне говорят: "Напиши заголовок". Я и написала. Я думала, это будет газета про то, как мы пололи… Липский ваш стихи, а Серёга карикатуру рисует. Я как узнала, что про тебя, "Нет, - говорю, - нет! У меня живот болит, я не могу…" Так что я только "Мол" написала, а "ния" уже Кирьянов дописывал.
- Так! А где они рисуют?
- В пионерской комнате. Да ты не волнуйся, Боря…
- Какое же не волнуйся! Это же к воскресенью повесят! А в воскресенье родители приедут! Как ты не понимаешь!
- Всё равно не волнуйся! Ну, подумаешь, вывесят! - Ирина бежала за мной вприпрыжку, едва поспевая. - А вдруг дождик пойдёт - и газета намокнет, и всё смоет…
В пионерской комнате на полу был раскатан рулон бумаги, и Серёга, лёжа на животе, рисовал карикатуру.
- Так, - сказал я. - Рисуешь, значит?
- Ага, - ответил Серёга. - Да ты не волнуйся, я непохоже рисую. Знаешь, я вообще-то рисовать совсем не умею. Не волнуйся, тебя никто не узнает.
- Да? - Ирина разгорячилась, того гляди на Серёгу бросится. - А ты, Кирьянов, что, не убегал? Я всё про тебя знаю! Что же ты про себя ничего не нарисуешь?
- Мне только про Хрусталя велели, - пробурчал Серёга.
- Ты! Ты!.. - захлебнулась Ирина. - Ты предатель! Ты хуже предателя.
- Всё равно его никто не узнает. А на фамилию я кляксу поставлю, - гудел Серёга.
- Я думала, ты человек, а ты… - Ирина фыркнула в последний раз. - Пойдём. Боря! И не водись с ним никогда!
- Ой-ой-ой! - засмеялся в углу Липский. Я его и не заметил сначала. - Напугала! Сейчас умрём!
- А, это ты, писатель! - подскочила к нему Ирина. - Ну что, сочинил свои стихи?
- Не беспокойся, сочиню. Тоже мне заступница нашлась. Жених и невеста, тили-тили-тесто.
Трах! Ирина закатила Линскому затрещину.
- Ах, ты драться! - Липский схватил Ирину за косу. Ну уж этого я не мог стерпеть.
- Отпусти, говорю, - тритон несчастный!
Схватил его за ухо, а кулаком - по макушке, по макушке.