Всего за 199 руб. Купить полную версию
- Это что такое?! - На пороге стоял начальник лагеря. - Знакомая фигура! Хрусталёв, если не ошибаюсь? И Осипян. Нашла с кем дружить. Вот что. Хрусталёв! Должен тебя предупредить: ещё одно замечание, ещё одна самовольная отлучка - и я исключу тебя из лагеря. Понял? Марш в свой отряд! Осипян, останься. К тебе у меня дело есть.
Вышел я на улицу. Куда идти? Во всех отрядах шум. На волейбольной площадке игра идёт, под навесом старшие мальчики лодку делают, девчонки на огороде копаются, одному мне дела нет. Предал меня Серёга.
Может, он специально напросился рисовать, чтобы на меня было непохоже и на него самого карикатура не появилась? Моя мама, конечно, расстроится, когда увидит, что меня в газете протащили, но она со мной будет разговаривать, и я ей всё объясню, а Серёгин отец разговаривать не станет - он сразу за ремень.
Серёга парень неплохой, только кому охота порку получать. Вот он и крутится: и вашим и нашим… Самого бы Серёгиного отца выпороть! Хотя он и так один раз хвастал, что его в детстве отец порол как Сидорову козу. Интересно, что это за несчастная коза такая? "Отец меня порол как Сидорову козу и воспитал человека". Тоже мне человек! Разве это человек, который детей бьёт?
Я слонялся по территории лагеря и незаметно оказался около кухни. С кухонного двора раздавались звонкие удары топора. Кто же это дрова колет? Дядя Толя болен. Может, помочь надо? И я пошёл к дровяному сарайчику.
Глава одиннадцатая
НЕ ВСЕ НЕМЦЫ ФРИЦЫ
Во дворе я увидел рослого мужчину, без рубашки, который колол дрова. Он был худой, но мышцы на спине и на плечах были будь здоров какие! Гора наколотых поленьев возвышалась около него. Я подошёл ближе, чтобы помочь уложить дрова в поленницу, да так и ахнул.
Я узнал в нём того немца, что играл на гармошке! Он, наверное, тоже узнал меня. Мы стояли и смотрели друг на друга. Странное дело, мне не было страшно. Вот он, враг, стоит передо мной, стоит с топором в руках, а я не боюсь.
В глазах этого немца было какое-то просящее выражение. Он, взрослый, сильный мужчина, смотрел на меня, как провинившийся. Мне бы в голову не пришло сейчас кинуть в него камнем или сделать что-нибудь обидное и злое.
Из-за сарая выехала телега. Дядя Коля-мордвин привёз молоко.
- А вот принимайтя, - сказал он, снимая с телеги бидоны и оставляя в мягкой почве двора круглые ямки от протеза. - Паша! Получи молоко.
- Ага, ага! - Из кухни вышла повариха с бумагами.
Немец опять принялся колоть дрова, ловко и споро.
- Как там Рыжка? - спросил я.
- Кряхтит. Ничего. Завтра приходи жеребёнка смотреть. - Дядя Коля точно не замечал немца. Мы разговаривали так, словно были одни во дворе. Конюх подпрыгнул и снова сел в телегу. Закурил.
- А дядя Толя как себя чувствует?
- Ничего. Говорит, завтра гулять пойдёт.
- Пусть он не встаёт раньше времени, - сказала тётя Паша, вынося из кухни тарелку с гречневой кашей и большую кружку молока. Она поставила всё на стол и подошла к немцу.
- Эй! - тронула его за плечо. - Иди поешь.
- Данке, - торопливо ответил немец. Он вогнал топор в колоду. Аккуратно вымыл руки. Надел свой зелёный мундир, застегнул его на все пуговицы и стал около стола.
- Садись, - сказала повариха.
- Спасиба. Данке. - Немец сел. Взялся за ложку.
Я смотрел, как он аккуратно кусал хлеб ровными белыми зубами и, стараясь не крошить, ел рассыпчатую кашу.
- Чего ты на пленного уставился? - сказала мне тётя Паша сердито. - Ему из-за тебя кусок поперёк горла становится. Чего ты упулился в него? Фамилия-то у тебя какая? - спросила она немца как бы между прочим.
- Вас? Дас фамильен? - переспросил немец. - Айн мутер. - Он торопливо достал из нагрудного кармана фотографию пожилой женщины в шляпке.
- Мать, что ли? - спросила повариха, не прикасаясь к фото.
- Я, я! - закивал головой немец. - Мутер. Я не быль мой дом сьемь год. - И он вздохнул. И, помолчав, опять принялся есть.
Я смотрел, как у него ходят желваки на худых скулах, и думал, что этот немец, наверное, скучает по дому, по своей матери. Шутка сказать, семь лет не был дома! Почти столько, сколько я живу на свете.
- Ты вот про мать, а я спрашиваю про фамилию про твою, чтобы знать, как называть-то тебя.
- Как его звать? Фриц! Как ещё! - вырвалось у меня.
Немец поперхнулся кашей.
- Найн, - сказал он, глядя мне в глаза. - Найн. Я не есть фриц. Менья зовут Александр Эйхель.
- А сестры и братья у тебя есть? - полюбопытствовала повариха.
- Найн.
- А женат? Жена, дети есть?
В лице немца что-то переломилось.
- Найн, - сказал он, опустив голову. - Найн. Бомба… - Он показал глазами на небо. - Бомба. Пух! Жена нет и двое дети.
- Ну конечно, где может быть Хрусталёв? Хрусталёв - на кухне! Мёдом тебе здесь намазано, что ли? - Алевтина Дмитриевна с этими словами вошла во двор и, увидев немца, тут же осеклась.
- Двое дети… - говорил немец, забыв про еду. - Один мальчик и один девочка… Три лет и пять лет.
Тётя Паша взяла его тарелку и скрылась на кухне.
- Я поражаюсь! - сказала Алевтина дяде Коле. - Она так спокойно говорит с фашистом. Да, может, он её сынов убил, а она с ним разговаривает!
Дядя Коля посмотрел на Алевтину, прищурясь от табачного дыма.
- Тебе сколь лет? - спросил он.
- Какое это имеет значение! - вспыхнула пионервожатая.
- Вот такое! Ты сначала роди двух сыновей, вырасти да получи на них похоронки, а опосля суди… Мала ещё судить!
- Так, может, он её сынов…
- А может, и нет! - резко оборвал дядя Коля. - Это они когда на нас силой пёрли, дак тогда разбирать было некогда: бей врага, и все дела! Чем больше, тем лучше. Все одинаковые - все враги. А теперь они все разные. Русский лежачего не бьёт! Эй, - сказал он немцу. - Как тебя, Александр, что ли?
- Я! - Немец поднялся.
- Да ты сиди! На каком фронте воевал?
- Найн! - замотал головой немец. - Яне на фронт. Я строител. Автобан. Дорога! Инженер.
- Видал! - сказал дядя Коля. - А звание какое?
- Гауптман… - потупясь ответил немец. - Капитан.
- Что вы мне хотите объяснить? Что он не виноват? - заговорила Алевтина. - Не был на фронте? Дороги строил? По этим дорогам танки шли, между прочим, дороги строили русские пленные. А их потом тысячами расстреливали!
Немец побледнел, он хотел что-то сказать, но, наверное, слов ему не хватало, он только прижимал руки к груди и беспомощно переводил глаза то на конюха, то на пионервожатую.
- Вы их оправдываете! Они ваш дом сожгли. Половину жителей убили. Вас самого изувечили…
- "Оправдываю"! - усмехнулся конюх. - Ты, девонька, наговоришь! "Оправдываю"… Чего было - не забыть, а только злобой много не наживёшь. Злоба злобу родит! Потому Россия и стоит, что мы в себе злобу задавить умеем. - Он загасил окурок. - Нынче бой окончен, теперь и разобраться можно, кто на нашу страну с мечом, как говорится, шёл, кого вели, кого гнали, а кто и не шёл… Ты видала у них агитатора? Вон безрукий-то. Всё им газетки читает. Так он руку-то ещё в Испании потерял. С тридцать восьмого года в подполье. Что в тюрьмах да в лагерях пересидел - это не перескажешь… Вот тебе и немец! Ведь у них не только Гитлер был, у них и Тельман был, и этот, как его, Карл Либкнехт… Не все немцы - Фрицы, этот, вот видишь, Александр…
- На! - сказала тётя Паша, ставя перед немцем ещё одну порцию каши. - Ешь. Наломался небось с топором-то, и где только научился? Инженер ведь!
Алевтина ещё спорила с дядей Колей. А я ушёл со двора и стал бродить вдоль лагерного забора, подальше от всех, потому что голова моя распухла от мыслей. В ней словно гудели, метались и сталкивались разные слова. "Немец - и вдруг Александр! Капитан - и вдруг строитель!"
Но самое странное: когда он заговорил о том, что у него погибла жена и дети, мне стало его жалко.
Глава двенадцатая
ДА ПУСТЬ ХОТЬ ЧТО ГОВОРЯТ!
Утром на линейке начальник лагеря, сердито блестя очками в тонкой оправе, сказал, что пионерский лагерь переходит как бы на военное положение.
- В связи с участившимися случаями нарушения дисциплины и режима, - голос у него был скрипучий и скучный, - организуются патрули из старших отрядов… Всякий, кто нарушит…
"Наверное, жеребёнок уже родился, - думал я. - Интересно, какой он? Чёрненький? Рыженький?" И ноги мои были готовы сорваться с места и припустить к конюшне. Иногда я ловил на себе тревожные взгляды Ирины-Мальвины.
- У нас уже есть злостные нарушители! - гудел начальник лагеря. - Ну-ка, пусть выйдут на всеобщее обозрение.
Он начал называть фамилии, и нарушители стали выходить из строя. Одни стояли опустив голову, другие, наоборот, улыбались и строили рожи.
- Хрусталёв!
Я шагнул вперёд. Всего неделю назад я точно так же стоял перед строем и умирал со стыда, а сейчас мне было совершенно не стыдно и даже смешно. На затылке у начальника лагеря торчал вихор, и ветер качал его, как травинку.
- Не было дня, когда бы он не нарушал дисциплину, - говорил начальник. - Ходил на минные поля! Ежедневно бегает в деревню за четыре километра!
И вдруг раздались аплодисменты. Я оглянулся - Ирина-Мальвина, вся красная от волнения, хлопала в ладоши. А за ней начали хлопать и другие ребята. Один из нарушителей, рыжий и конопатый, начал раскланиваться и приседать, как балерина.
- Прекратите балаган! - закричал начальник. - В общем, это последнее предупреждение. Все указанные лица - кандидаты на исключение из лагеря.