Я положила голову ему на плечо. Ощутила, как его губы ласкают мою макушку. Это было очень нежное объятие, без страсти, без какого-то явного смысла. Почему же на меня вдруг нахлынуло это чувство, страстное желание, какого я еще никогда не испытывала, почему ослабели ноги и к глазам подступили непонятные слезы? Может ли любовь к человеку прийти так внезапно? Подобно ракете, огнем возносящейся в темном небе, взрывающейся в бесконечности и несущей за собой шлейф мерцающих разноцветных звезд.
Мы стояли молча, обнимая друг друга, словно ищущие утешения дети. Молчание не было тягостным. Наконец Дэниел произнес:
- Тот домик в Греции. Я не хочу, чтобы ты думала, что я пригласил тебя приехать ко мне лишь из вежливости.
- Ты просишь меня поехать с тобой сейчас?
- Нет.
Я отодвинулась от него и посмотрела ему в лицо.
- Я не могу без конца убегать от собственных мыслей, - произнес он. - Может быть, однажды. Когда-нибудь.
Он поцеловал меня еще раз и вернулся к реальности, взглянув на часы.
- Тебе пора идти. Запеканка сгорит, и Феба подумает, что я тебя похитил.
Он поднял мое пальто со стула и подержал его, помогая мне одеться. Я сунула руки в рукава, он повернул меня к себе и застегнул все пуговицы.
- Я спущусь вместе с тобой.
Он открыл дверь, и мы пошли бок о бок по длинному коридору в сторону лестницы. Мы шли мимо закрытых дверей, за которыми незнакомые нам люди любили друг друга, проводили медовый месяц, смеялись и отдыхали, ссорились и со смехом прекращали ссоры.
Фойе отеля, куда мы спустились по лестнице, приобрело сейчас свой самый праздничный вид. Гости выходили из бара, направлялись в ресторан или сидели с коктейлями и орешками вокруг маленьких столиков. Стоял оживленный гул: людям приходилось громко разговаривать, чтобы слышать собеседников за звуками оркестра. Мужчины были в черных галстуках и бархатных смокингах, женщины - в вечерних платьях.
Мы прошли через все это, вызвав некоторое оживление своим неожиданным появлением словно привидения на пиру. Разговоры стихали, когда мы проходили мимо, брови приподнимались. Мы подошли к парадной двери и вышли в ночную темень. Дождь наконец прекратился, но ветер по-прежнему завывал сквозь высокие кроны деревьев.
Дэниел посмотрел на небо.
- Интересно, какая завтра будет погода?
- Возможно, прекрасная. Ветер может разогнать все тучи.
Мы подошли к машине. Он открыл передо мной дверцу.
- Когда мы встречаемся?
- Около одиннадцати. Я могу заехать за тобой, если хочешь.
- Не надо. Я доеду на попутной машине или на автобусе. Я непременно появлюсь, не уезжайте без меня.
- Куда же мы без тебя поедем, ты ведь должен показать нам дорогу.
Я села за руль.
- Прости меня за этот вечер, - произнес он.
- Я рада, что ты мне все это рассказал.
- Я тоже. Спасибо, что выслушала.
- Спокойной ночи, Дэниел.
- Спокойной ночи.
Он захлопнул дверь, я завела машину и выехала на подъездную дорогу, освещая свой путь лучами фар. Его одинокая фигура осталась позади. Не знаю, сколько еще он стоял там после того, как я уехала.
Глава 6
В тот вечер мы с Фебой проговорили до глубокой ночи. Мы предавались воспоминаниям, воскрешая в памяти те дни, когда был жив Чипс. И забрались еще глубже, вплоть до Нортумберленда и фермы Уиндиэдж, где прошло детство Фебы, которая росла там без надзора и скакала на своем мохнатом пони по кромке холодных северных берегов. Мы говорили о моем отце и том счастье, которое он обрел со своей новой женой; она вспоминала о том, как они детьми путешествовали в Дунстанбург и Бамбург, и о зимних охотах с красными куртками охотников, яркими, словно ягоды на морозе, и гончими, несущимися по заснеженным полям.
Мы говорили о Париже, где она изучала живопись, и о домике в Дородони, который они с Чипсом купили, когда у них были деньги. Она до сих пор каждый год отправлялась туда рисовать.
Мы говорили о Марке Бернштейне, о моей работе и моей маленькой квартирке в Айлингтоне.
- Когда я в следующий раз буду в Лондоне, остановлюсь у тебя, - обещала она.
- Но у меня нет свободной комнаты.
- Ничего, я посплю на полу.
Она рассказала мне о новом Обществе искусств, недавно появившемся в Порткеррисе, - она была одним из его учредителей. Описала дом старого знаменитого гончара, который вернулся в Порткеррис, чтобы провести последние годы жизни в лабиринте узких улочек, где восемьдесят лет назад он родился в семье рыбака.
Мы говорили о Льюисе Фэлконе.
Но мы не говорили о Дэниеле. Мы ни разу не упомянули его имени, словно между нами было заключено какое-то молчаливое соглашение.
После полуночи она наконец отправилась спать. Я поднялась вместе с ней, чтобы задернуть шторы, разобрать постель и помочь ей справиться с одеждой, которую трудно снять одной рукой. Я прихватила снизу грелку, наполнила ее кипятком из чайника и наконец оставила Фебу, которая улеглась читать книгу в тепле своей огромной мягкой кровати.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи, но я не пошла спать. Мой разум был охвачен таким смятением, был так активен и беспокоен, словно я накачалась каким-то необычайно сильным стимулятором. Мне претила идея лежать в темноте в ожидании сна, который, как я знала, не придет. Поэтому я вернулась на кухню, сделала себе чашку кофе и вернулась с ней к камину. От огня к тому времени остались лишь тлеющие угли, поэтому я подкинула новых поленьев, посмотрела, как они занялись и разгорелись, и свернулась калачиком в старом кресле Чипса. Его мягкие глубины утешали, я подумала о Чипсе, и мне отчаянно захотелось, чтобы он сейчас был здесь. Я хотела, чтобы он был жив, здесь, со мной, в этой комнате. Мы всегда были очень близки, и сейчас я нуждалась в нем. Мне требовался его совет.
Как самый лучший отец. Я представила себе, как Чипс с трубкой во рту слушал юного Дэниела, рассказывавшего ему про Аннабель Толливер и ребенка. Аннабель, с ее темными волосами, кошачьим лицом, серыми глазами и загадочной улыбкой.
Это твой ребенок, Дэниел.
Были и другие голоса. Лили Тонкинс. Если миссис Толливер не хочет заниматься своей внучкой, она должна кому-то платить за эту работу. Голос Лили дрожал от негодования, и она вымещала свое возмущение на миске с маслом.
И моя мать, выведенная из себя тем, что я не соответствую тому сценарию, который она всю жизнь пыталась мне навязать.
Честно говоря, Пруденс, я не понимаю, чего ты хочешь.
Я ответила ей, что ничего не хочу. Но есть такая вещь - интуиция. "Интуиция" - такое странное слово, что я однажды даже поинтересовалась его значением в толковом словаре. "Интуиция - способность к прямому усмотрению истины, постижению ее без всякого рассуждения и доказательства".
Я нашла Дэниела. Видела, как он идет от маленькой железнодорожной станции, вдоль старой дамбы, ко мне, в мою жизнь. Сегодня вечером он сказал: "Как плохо мы знаем друг друга", и до некоторой степени это было верно. Всего день. Два дня. Кто-то сказал бы, что это слишком короткий срок для мало-мальски серьезных отношений.
Но это был особый случай. Для меня время и события каким-то чудесным образом сжались, сконцентрировались так, что я чувствовала, будто за последние двадцать четыре часа прожила вместе с ним целую жизнь. Было даже трудно представить, что я не всегда его знала, что наши раздельные существования еще не сплелись словно волокна в шерстяной нити.
Я хотела, чтобы все шло так и дальше. Я была готова к тому, чтобы позволить ему идти своим путем так же, как сегодня ему позволила идти Феба. Я была для этого достаточно мудра. Но я не хотела его потерять. И я знала, что обстоятельства против меня. Отчасти потому, что Дэниел был тем, кем он был, - художником, беспокойной и творческой личностью, которой необходима свобода. Но куда большее значение имели память об Аннабель и существование Шарлотты.
Шарлотта. Кто знает, какую травму ей пришлось пережить из-за того, что она была подкинута мужчине, который не был ее отцом и точно знал, что он не ее отец. Я почувствовала неприязнь к нему за то короткое время, что видела его в поезде, когда наблюдала нетерпение, с которым он прощался с маленькой девочкой, и полнейшее безразличие, с которым он сунул ей десятифунтовую купюру, словно расплачивался с опостылевшим долгом.
И Аннабель. Она несла ответственность за очень большое несчастье. Она не получала удовольствия от творения хаоса, если после нее не оставался шлейф вины и угрызений совести. Ею руководили переменчивые страсти, разрушительные как ураган. Похоже, теперь ураган поднимался вновь, и я боялась его, предвидя, что он навеки разлучит меня с Дэниелом.
Я не могу без конца убегать от собственных мыслей.
Я подумала о домике в Греции, похожем на кубик сахара, домике с беленой террасой и яркими геранями, стоявшем над морем. Из глубин памяти всплыли полузабытые стихи:
Любимая, уж не видать нам боле
Летней земли по ту сторону моря.
Часы на каминной полке пробили час. Я отставила пустую кофейную чашку и, сделав над собой усилие, выбралась из уютного кресла. Мне по-прежнему не хотелось спать. Я подошла к старому радио Фебы и принялась крутить ручки в поисках какой-нибудь ночной музыкальной программы. Мне попалась программа с классической поп-музыкой, и я узнала мелодию своего детства:
Спасибо Господу за то, что он тебя мне подарил
и чувства новые познать меня благословил.