Всего за 329 руб. Купить полную версию
Я поспешно копирую текст и, вставив в компьютерный переводчик, впиваюсь в строчки. Альбер Пикар. Родился 26 марта 1897 года. Депортирован в Освенцим в колонне номер 58 из Дранси 31 июля 1942 года. По профессии врач.
Ошарашенная, я одно за другим набираю оставшиеся имена. Здесь не сообщается, что с кем случилось, указана только дата депортации. Всех их угнали в Освенцим в колоннах 57 или 58, в конце июля 1942 года. Я нахожу все имена, кроме Алена, которому, судя по списку Мами, было одиннадцать лет, когда всю его семью схватили нацисты. Озадаченная, ничего не понимая, я еще долго гляжу на экран.
Смотрю на часы. Здесь у нас половина шестого утра. В Франции утро наступило на шесть часов раньше, так что сейчас в офисе мемориала наверняка кто-то должен быть. Стараясь не думать о счете за телефон, я набираю переписанный с экрана номер.
После шестого гудка я слышу голос – это автоответчик на французском. Я даю отбой и набираю номер снова, с тем же результатом. Сверяюсь с часами. Они точно должны открыться к этому времени. Упрямо набираю в третий раз тот же номер, и после нескольких гудков мне что-то говорит по-французски женский голос.
– Алло, – начинаю я, облегченно вздохнув. – Я звоню из Америки, но, простите, я не говорю по-французски.
Женщина немедленно переходит на английский с сильным акцентом.
– Мы закрыты, – говорит она. – Сегодня суббота. Мы всегда закрыты по субботам. Потому что шабат. Я тут просто заканчиваю одно исследование.
– О, – у меня падает сердце. – Извините. Я не сообразила.
Помолчав, я спрашиваю сдавленным голосом:
– Вы не могли бы ответить, всего на один маленький вопрос?
– Я не уполномочена. – Голос ее звучит жестко.
– Прошу вас, – говорю я совсем тихо. – Я пытаюсь кое-кого разыскать. Пожалуйста.
Она молчит, но потом шумно вздыхает:
– Ладно. Только быстро.
Торопливо объясняю, что разыскиваю людей, которые, возможно, являются моими родственниками, семьей моей бабушки, и что я нашла здесь у них несколько имен, но одного не хватает. Снова вздохнув, женщина говорит, что списки парижского мемориала – одни из самых полных по Европе, поскольку французская полиция методично регистрировала все депортации, которые производились в стране.
– В остальной Европе, – продолжает она, – половины записей не хватает. Но здесь, во Франции, мы знаем имена почти всех депортированных из страны людей.
– Как же мне выяснить, что произошло с ними после депортации?
– Во многих случаях, боюсь, вы ничего не сможете узнать, – объясняет она. – Mais, знаете, иногда это возможно. У нас здесь есть письменные архивы, данные переписей и еще кое-что. На некоторых карточках по депортации есть примечания о том, что случилось с этим людьми.
– А как мне найти Алена? Его имени не оказалось в вашей базе данных.
– Это труднее, – мнется она. – Если он не был депортирован, у нас может и не быть письменных документов на него. Но вы можете приехать и поработать тут, покопаться в наших архивах. Милости просим. Наш библиотекарь вам с удовольствием поможет. Возможно, вы сумеете его найти.
– Приехать в Париж? – глупо переспрашиваю я.
– Oui, – отвечает она. – Это единственный способ.
– Спасибо, – шепчу я в ответ. – Merci beaucoup.
– De rien, – слышится ответ. – Может, скоро увидимся у нас?
Я колеблюсь всего один миг.
– Может, скоро увидимся.
Результаты поиска и разговор с этой женщиной из мемориала совершенно выбили меня из колеи, так что я опаздываю поставить в духовку пирог "Звезда" и подготовить полумесяцы с марципанно-розовой начинкой. Это на меня не похоже: именно скрупулезное и методичное выполнение всех утренних кондитерских операций позволяет мне не терять голову. А вот сегодня, когда будильник на кухне начинает трезвонить, оповещая, что уже шесть часов и пора отпирать входную дверь кафе, я застигнута врасплох, что для меня совсем не характерно.
Бегу к дверям и с удивлением обнаруживаю Гэвина, который терпеливо прогуливается снаружи. Увидев меня через стекло, он с улыбкой приветственно поднимает руку. Я отпираю замок.
– Что же не постучал? – Я толкаю дверь и выглядываю. – Давно бы тебя впустила.
Гэвин входит, наблюдая, как я поворачиваю табличку "Открыто".
– Я только подошел, – сообщает он, – да и вообще, тут все и так в шесть открывается. Не хотел тебя дергать раньше времени.
Я машу рукой, приглашая следовать за мной.
– У меня пироги в духовке. Извини, я сегодня немного припозднилась. Кофе будешь?
– А как же.
У прилавка он задерживается, и я снова машу, приглашая пройти за мной на кухню.
– Чем тебе помочь? – деловито интересуется он, закатывая рукава рубахи, будто готов сразу же взяться за дело.
Я с улыбкой качаю головой.
– Да нет, все нормально. Разве что сумеешь повернуть время вспять, чтобы я все успела.
Смолов стакан кофейных зерен, я оборачиваюсь к кофеварке и с удивлением вижу, что Гэвин уже залил в нее воду и вставил фильтр – эдак непринужденно, как у себя дома.
– Спасибо, – откликаюсь я.
– Нелегкое утро? – спрашивает он.
– Странное. Я получила твой мейл. Спасибо.
– Пригодилось? Я киваю.
– Я уже посидела в этих сайтах.
– И?
– И обнаружила там все имена из бабушкиного списка, кроме одного.
Я засыпаю в кофеварку смолотый кофе, а Гэвин переводит рычаг и нажимает кнопку "Старт". Мы молча сидим, пока кофе не начинает плеваться и булькать.
– Я не смогла найти Алена. Но остальные, их всех депортировали. В сорок втором году. Самой младшей было всего пять, а их маме – ненамного больше, чем мне сейчас. – Я горько вздыхаю, чувствуя внутреннюю дрожь. – Я все равно не уверена, что эти люди – родня моей бабушки.
– А что?
Мне отчего-то становится неловко, я избегаю взгляда Гэвина.
– Не знаю. Тогда это все в корне меняет.
– Что именно?
– Бабушка оказывается совсем другим человеком, – объясняю я.
– Да ладно, – говорит он.
– И я тоже оказываюсь другой, – слабым голосом лепечу я.
– Да ну?
– Оказываюсь наполовину еврейкой – ну или, может, на четверть.
– Нет, – говорит Гэвин. – Просто ты в таком случае узнала бы часть своего прошлого, о которой до сих пор не подозревала. То есть что ты всегда была на четверть еврейкой. Это ровно ничего не изменило бы в том, кто ты на самом деле.
Я точно на приеме у психотерапевта. Чего не люблю – того не люблю.
– Ну да ладно. – Кофейная колба наполнилась только наполовину, но я все же резко поднимаюсь, чтобы налить Гэвину кофе и заодно сменить тему. – Ты сегодня раньше обычного.
Не успевают слова вылететь, как я понимаю, что ляпнула не то: он может подумать, что я за ним слежу. У меня вспыхивают щеки, но Гэвин словно и не замечает ничего.
– Я что-то не мог заснуть. Вот решил зайти, узнать, как продвигается твое расследование.
Я киваю, обдумывая сказанное, пока наливаю кофе и себе.
– В Париж собираешься? – спрашивает Гэвин.
– Гэвин, я не могу.
Звякает таймер. Я открываю духовку, чувствуя на себе взгляд Гэвина. Натягиваю рукавицы и достаю противни со "Звездами". Поворачиваю ручку регулятора – для круассанов, которые я уже слепила и завернула, температура нужна на десять градусов выше – и выхожу в зал посмотреть, не зашел ли кто еще. Там пусто. Гэвин ждет, пока я поставлю круассаны в духовку, и возобновляет разговор:
– А почему не можешь? Я кусаю губу.
– Не могу позволить себе закрыть кондитерскую. Гэвин задумывается, а я, покосившись в его сторону, пытаюсь понять, осуждает ли он меня. Нет, не осуждает.
– Ясно, – тихо произносит он.
Слава богу, он не стал расспрашивать почему. Не собираюсь никому рассказывать о своих трудностях.
– Может, кто-нибудь мог бы заменить тебя на несколько дней? – помолчав, задает Гэвин новый вопрос.
Я смеюсь и сама удивляюсь, как горько звучит смех.
– Кто? Анни еще мала, ей даже просто по возрасту нель зя здесь работать. А на то, чтобы нанять помощницу, у меня денег нет.
У Гэвина задумчивый вид.
– Ну, наверняка же у тебя есть друзья, которых можно попросить.
– Нет, – признаюсь я. – Нету.
"Еще один мой провал, жизненная неудача", – договариваю я мысленно.
Наш разговор прерывает звяканье колокольчика на входной двери, и я устремляюсь навстречу первому сегодняшнему клиенту. Это Марси Голгоски, библиотекарша. Она выдавала книги в городской библиотеке, когда я была еще маленькой девочкой. Я наливаю ей кофе в стакан навынос и упаковываю черничный маффин. Только бы Гэвин сидел тихо на кухне. Представляю, что она подумает, если он вдруг выйдет оттуда. Мне совершенно ни к чему, чтобы весь городок начал обсуждать мою личную жизнь. Я люблю свой город, но слухи здесь распространяются мгновенно.
Сигнал таймера звучит как раз, когда за Марси захлопывается дверь, и я несусь обратно в кухню, тревожась, что пересушила круассаны. К моему удивлению, Гэвин уже вынул противень и аккуратно выкладывает их на решетку.
– Спасибо.
Он кивает, снимая прихватки.
– Мне, пожалуй, пора. Но ты неправа.
– В чем именно? – уточняю я, потому что, положа руку на сердце, подозреваю, что неправа в очень многих вещах.
– В том, что у тебя нет друзей. У тебя же есть я.