Всего за 329 руб. Купить полную версию
Когда мы выходим и я запираю кондитерскую, на улице уже начинает темнеть, синева неба делается глубже. Прохладно, я, дрожа, кутаюсь в джинсовую куртку.
– Ты как, нормально? – интересуется Гэвин и медлит, прежде чем повернуть налево. Я вижу его джип, припаркованный примерно в квартале отсюда на Мэйн-стрит.
Я киваю.
– Полный порядок. Спасибо. За все.
– Есть о чем поразмыслить, – замечает он. – Если только все это правда, – добавляет он, помолчав, – явно чтобы мне подыграть.
Я снова киваю. Меня охватывает странный ступор, как будто мозг у меня завис, перегружен всем тем, что рассказал Гэвин. Невозможно поверить, что у моей бабушки было прошлое, о котором она ни разу не заикнулась. Но приходится признать: во всем этом есть логика. И от этой логики мурашки по коже.
– Ну ладно, – подает голос Гэвин, и я осознаю, что стою посреди улицы, бессмысленно уставившись в пространство.
Тряхнув головой, я заставляю себя улыбнуться и протягиваю ему руку.
– Да, спасибо тебе еще раз. Большое спасибо. Гэвина, кажется, удивляет моя протянутая рука, однако он пожимает ее и отвечает:
– Не за что.
Рука у него мозолистая и теплая, и, сжав мою ладонь, он удерживает ее чуть дольше, чем положено.
– Надеюсь, пирожные тебе понравятся, – говорю я, показывая глазами на коробку в его левой руке.
– Это же не для меня, – улыбается Гэвин. Я внезапно чувствую неловкость.
– Ладно, действуй.
– И ты действуй, – отзывается он. Я провожаю его взглядом, и непонятно с чего на меня вдруг наваливается ощущение потери.
Глава 9
Всю ночь я ворочаюсь с боку на бок, а когда наконец удается заснуть, меня мучают кошмары. По улицам, мимо окон моей кондитерской, гонят толпы людей, как скот, направляя к какому-то поезду и загоняя в вагоны. Я выскакиваю и бегу рядом с толпой, пытаясь найти Мами, но ее там нет. Я просыпаюсь в холодном поту в половине третьего ночи. Обычно я встаю на работу без четверти четыре, но тут сразу выбираюсь из постели, кое-как натягиваю одежду и выхожу на бодрящий утренний воздух. Все равно я уже не засну.
Должно быть, начинается отлив, судя по запаху водорослей и соли от залива, в двух кварталах отсюда. В тиши раннего утра можно даже расслышать рокот волн, накатывающих на берег. Прежде чем сесть за руль, я медлю, стою у машины и глубоко дышу. Всегда любила этот запах морской воды, он напоминает мне раннее детство, когда дедушка, пахнущий морем, возвращался с рыбалки и подбрасывал меня высоко в воздух.
– Кто у меня самая любимая девочка на свете? – спрашивал он, а я взмывала вверх и летела по комнате, как Супермен.
– Я-а-а-а-а-а-а! – выкрикивала я, хохоча и захлебываясь от счастья. Мне никогда не надоедала эта игра. Я уже поняла, еще тогда, что мама, когда не в духе, может быть холодной и сумрачной, а бабушка ужасно замкнута. Зато дед осыпал меня поцелуями, читал сказки на ночь, учил меня ловить рыбу и играть в бейсбол и звал меня своей "лучшей подружкой".
Заводя мотор, я думаю о том, как мне его не хватает. Он бы знал, что делать в этой ситуации с Мами. Мне становится интересно, а были ли ему известны тайны, которые она хранила столько лет. Если он и знал, то ни разу не проговорился. Я всегда считала, что у них прекрасный брак, а могут ли отношения сохраняться многие годы, если они основаны на обмане?
В кондитерскую я вхожу в самом начале четвертого. Машинально, на автопилоте ставлю разогревать замороженные вчера маффины, булочки и капкейки, которым после этого предстоит отправиться в духовку. А потом сажусь за компьютер – у меня еще целый час до начала ежедневной кухонной работы.
Я захожу в электронную почту и с удивлением обнаруживаю в почтовом ящике кондитерской сообщение от Гэвина, отправленное вскоре после полуночи. Щелкаю, чтобы открыть текст.
Привет, Хоуп.
Я вот решил переслать тебе адреса организаций, о которых говорил: www.yadvashem.org и www.jewishgen.org – тебе лучше всего начать поиск с них. После этого ты могла бы обратиться в Mémorial de la Shoah – Мемориал холокоста в Париже. Думаю, там должны быть подробные данные по жертвам гитлеровского режима и холокоста во Франции. Дай знать, если понадобится моя помощь.
Удачи,
Гэвин.
Я сижу, уставившись в экран, глубоко дыша и пытаясь собраться с мыслями. Потом щелкаю по первой ссылке и попадаю в базу данных с именами жертв холокоста. Вот окно поиска – а под ним сообщение, что в базе данных собраны имена половины из шести миллионов евреев, уничтоженных во время Второй мировой войны. У меня екает внутри: я и раньше слышала эту цифру, но сейчас она относится непосредственно ко мне. Шесть миллионов. Бог мой. Я напоминаю себе, что Гэвин может ошибаться насчет Мами. Почти наверняка ошибается.
Текст на главной странице сайта гласит, что имена миллионов жертв так и остались неизвестными. Меня поражает, как это возможно через семьдесят лет. Как случилось, что столько людей навеки канули в неизвестность?
Я делаю еще один глубокий вдох, впечатываю "Пикар" и "Париж" и нажимаю на кнопку "Поиск".
Появляется восемнадцать результатов, и, пока я изучаю список, сердце тяжело бухает в груди. Ни одно из имен не совпадает с написанными Мами. Я не знаю, радоваться этому или огорчаться. Но в списке есть Анни, и мне становится не по себе. Трясущейся рукой я щелкаю по этому имени. Читаю появившийся на экране отсканированный текст: эта девочка родилась в декабре 1934 года, гласит он. Жила в Париже и Марселе, умерла 20 июля 1943 года в Освенциме. Я считаю в уме. Она не дожила даже до своего девятого дня рождения.
Я думаю о своей Анни. На ее девятый день рождения мы с Робом возили ее и трех ее подруг в бостонскую "Парк Плазу" на чайную вечеринку. Все девчонки были расфуфырены, точно принцессы, и хихикали над своими крохотными сэндвичами со срезанными корками. На снимке, который я тогда сделала, Анни в нежно-розовом платьице, с распущенными длинными волосами, дует на свечу на розовом торте – это до сих пор одна из моих самых любимых фотографий.
Но у малышки Анни Пикар из Парижа так и не было девятого дня рождения. Она не стала подростком, не воевала с матерью из-за подкрашенных глаз, не волновалась из-за несделанных уроков, не влюблялась, не дожила до того времени, когда всерьез задумываются, кем хотят стать.
Я вдруг понимаю, что реву в три ручья. Не заметила даже, когда начала. Закрыв страницу, я вытираю глаза и отхожу от компьютера. Но приходится еще минут пятнадцать походить по кухне из угла в угол, чтобы унять слезы.
Еще полчаса я разбираюсь с первым сайтом из присланных Гэвином, приходя в ужас от каждой новой находки. Я припоминаю, как в школе читала дневник Анны Франк, как в старших классах мы проходили холокост по истории. Но, когда узнаешь обо всем этом сейчас, уже взрослым человеком, ощущения совершенно другие.
Кошмарные факты и цифры плывут у меня перед глазами. В 1939 году, когда началась война, в Париже жило двести тысяч евреев. Из них погибло пятьдесят тысяч. Нацисты начали массовые аресты парижских евреев в мае 1941 года: тогда 3700 человек было схвачено и отправлено в лагеря для перемещенных лиц. С июня 1942 года всем евреям Парижа приказали носить на одежде желтые шестиконечные звезды и надпись juif – "еврей" по-французски.
Через месяц, 16 июля 1942 года началась новая волна повальных арестов – было задержано двенадцать тысяч евреев, преимущественно тех, кто родился не во Франции. Их согнали на стадион Vélodrome d’Hiver, а оттуда увезли в Освенцим. В 1943 году нацисты обшаривали сиротские приюты, дома престарелых, больницы, забирая самых слабых и беспомощных. От мысли об этом меня начинает мутить.
Я впечатываю фамилию Пикар во вторую базу данных. Обнаруживаю трех выживших Пикаров в списке из мюнхенской газеты и трех других – включая еще одну Анни Пикар, – живущих в Италии. Еще три Пикара упомянуты среди погибших в концентрационном лагере Маутхаузен в Австрии и одиннадцать человек – в немецком Дахау. Тридцать семь раз фамилия Пикар упоминается в списке из 7346 депортированных и пропавших без вести француженок. Я снова нахожу здесь восьмилетнюю Анни Пикар, и опять наворачиваются слезы. Перед глазами все расплывается, и я не сразу замечаю на экране два знакомых имени. Сесиль Пикар – второе из имен в списке Мами – и Даниэль Пикар, последнее.
С бьющимся сердцем читаю подробности. Сначала первое имя.
Сесиль Пикар. Урожденная Сесиль Пачинская, родилась 30 мая 1901 года в Кракове, Польша. Проживала: Париж, Франция. Депортирована в Освенцим, 1942. Погибла осенью 1942 года.
Я с трудом глотаю. Сесили Пикар, когда она умерла, был сорок один год. Всего на пять лет больше, чем мне сейчас. Мами, как мне известно, родилась в 1925 году, значит, в 1942-м ей шел восемнадцатый год. Возможно, Сесиль – ее мать? Моя прабабушка? Но почему тогда Мами никогда об этом не упоминала?
Проморгавшись, я знакомлюсь с информацией о Даниэль, сердце бешено колотится.
Даниэль Пикар. Родилась 4 апреля 1937 года. Проживала: Париж, Франция. Депортирована в Освенцим, 1942. Погибла в 1942 году.
Ей было всего пять лет.
Я прикрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Посидев с минуту, открываю сайт третьей организации, упомянутой Гэвином, Mem´ orial de la Shoah. Щелкаю мышью и набираю первое имя из списка Мами, Альбер Пикар, в окне поиска. Когда я вижу ответ, глаза у меня округляются.
Monsieur Albert PICARD né le 26/03/1897. Déporté à Auschwitz par le convoi n° 58 au départ de Drancy le 31/07/1942. De profession medecin.