Возвращаясь к нам, я замечаю, что хронологически делаю ошибку: опыт моей "прозы" уже был сделан раньше, чем Д. С. начал писать "Юлиана", а уже тогда, когда он его задумал и к нему подготовлялся. В зиму до моей болезни я написала коротенький рассказ, историю нашей новой горничной Паши, под заглавием "Простая жизнь", и Д. С. послал его в "Вестник Европы", под неизвестным никому именем З. Гиппиус. Д. С. знал Стасюлевича, тогдашнего редактора этого старого журнала, но журнал этот к нему не благоволил, ни тогда, ни после, когда Стасюлевич отверг и его "Юлиана", а потом и "Леонардо". Журнал считался строгим и со строжайшими "либеральными" традициями. И с традициями всякими вообще. Ни малейшего намека на "религию" там не допускалось. Исключение делалось только для Владимира Соловьева. Раз признанные беллетристы печатались там из года в год, как Боборыкин, например, или Ольга Шапир, - теперь всеми забытые. Рекомендация Д. С. ничего не стоила, да он мой рассказ и не рекомендовал, просто послал. Но он был написан с величайшей простотой, так, как тогда не писали, а тема могла показаться и "либеральной". Редактор ответил, что рассказ может пойти, но там есть места "смелые" (все-таки! вот уж ничего "смелого" там не было!) и автор должен сделать изменения, выпуски, для которых он приглашается в редакцию. Я "страшной" редакции не испугалась и туда отправилась. Но, кажется, испугалась редакция, увидев автора "смелого" рассказа в виде полудевочки с косой за плечами и с совершенным непониманием, зачем надо выпускать невинные места. Чинные седовласые старики были, я думаю, шокированы моим появлением, по крайней мере долго не могли его забыть. "Места" они, конечно, выпустили, но кроме того, не сказав даже мне о том, переменили мою "Простую жизнь" на… "Злосчастную", и, чтобы оправдать заглавие, прибавили в конце: "Ах, я злосчастная", что было и некстати, и не в тоне.
Но мне это было довольно безразлично, немножко смешно - и только. Через год я напечатала там еще два маленьких рассказа, или три - не помню. В общем, Стасюлевич и Пыпин, оба старца, помня мое первое появление, были ко мне снисходительно-милостивы, но утвердиться я там, конечно, не могла, да и не хотела.
Пишу я об этом вот почему: наш более чем скромный бюджет пополнялся все-таки отдельными работами Д. С. в разных местах: в "Северном вестнике", в "Вестнике иностранной литературы". Были, кроме того его поэмы… Когда же он принялся за "Юлиана" - все это кончилось, и наступила моя очередь. Тут-то я и принялась, как умела, за свои романы: главным образом - у Шеллера-Михайлова, в "Живописном обозрении", и у Гайдебурова ("Наблюдатель"). Особенно мил был Шеллер, все мое принимавший и плативший недурной гонорар. Романов этих я не помню, - даже заглавий, кроме одного, называвшегося - "Мелкие волны". Что это были за "волны" - не имею никакого понятия, и за них не отвечаю. Но мы оба радовались необходимому пополненью нашего "бюджета", и необходимая Д. С. свобода для "Юлиана" этим достигалась.
Но вот - весной 1891 г. - наша первая поездка за границу, - в Италию, конечно. Смешно сказать, с какими капиталами мы пустились в путь! Мне самой не верится! У нас было скоплено на это - 400 рублей. По тогдашнему курсу - около 1200 франков. Но это нас не смутило, все ведь так дешево.
Через Варшаву (где у меня сделалась ангина, но и на это мы не обратили вниманья) мы - в Вене, а через несколько дней - в Венеции. О нашей встрече в Венеции с Сувориным и Чеховым я уже писала подробно, и новым рассказом не буду здесь отвлекаться. С Сувориным, этим пугалом "интеллигенции" нашей (подумать, редактор антилиберального "Нового времени"), я в Венеции сдружилась, он мне показался любопытным. В нем сидел русский народный "нигилизм". Народный и природный "Ame slave" в самом скверном проявлении (по существу), но соединенная в нем и с природной талантливостью, а также с чуткостью к талантам. Он угадал и любил Чехова, он же понял и вывел на свет Божий почти гениального, Европе неизвестного и непереводимого писателя - Розанова. Его теперь и в России, конечно, забыли… Вспомнят.
Д. С. уже сделал, в глазах тогдашней русской интеллигенции, ужасную gaffe: он издал у Суворина вторую книгу своих стихов, под названием "Символы" (с эпиграфом из Гете). Как можно пользоваться нововременским издательством. Он (Д. С.) собирался издать, там, однако, и еще одну книгу, сборник статей. По этому поводу Плещеев (мы с ним были в переписке) написал мне еще до нашего путешествия в Италию: "Убедите Д. С. не издавать эту книгу у Суворина. Я, может быть, сам ее издам. Вы удивлены?" (А мы, зная, как ограничены средства Плещеева, как он живет с семьей, действительно были удивлены.) Он прибавлял: "Я, может быть, скоро буду богат, и очень. Это совершенно, однако, факт". Вскоре мы узнали, что Плещеев действительно получил громадное наследство и уехал за границу.
Суворин с Чеховым путешествовали очень быстро, Д. С. это было несвойственно, и они, кажется, уже вернулись в Россию, когда мы едва доехали до Рима. Ведь раньше была Болонья! Была Флоренция!
Из Рима мы спустились в Неаполь, оттуда на Капри. Рубли наши, однако, иссякали, пора было и нам возвращаться. На дачу, на этот раз в деревню, в старое именье "Глубокое", 25 верст от Вышнего Волочка, где уже была и моя семья, и дядина - переехавшая из Тифлиса в СПБ.
Мы предприняли обратный путь. И вдруг, в Риме… Без того, что я писала выше о Плещееве, было бы непонятно случившееся в Риме. Я получила там письмо от Плещеева из Парижа. Он просил, дружески "молил" нас приехать к нему в Париж. Зная наши обстоятельства, дружески просил позволенья и прислать аванс - тысячу рублей.
Таким образом мы пустились в Париж, я - в первый раз.
Об этом нашем Париже я опять здесь не пишу, как намеренно не описываю и первого нашего путешествия в Италию. Скажу только, что "Леонардо" уже тогда зародился, может быть, в душе Д. С. И уже тогда он мне говорил, что чувствует Италию особенно ему родственной.
Когда "Юлиан Отступник" был кончен, - приюта ему не оказалось ни в одном русском журнале. "Северного вестника" давно не было в живых, куда девалась Евреинова - не знаю. Исторический роман нового фасона других редакторов не привлекал, однако Майков начал устраивать у себя чтения этого романа, и он, и присутствовавшие на чтениях какие-то сановники были от него в восторге. Но поэт Майков считался "реакционером", и его "восторг" мог только повредить выходу романа в свет.
Следующей весной у меня сделался очередной "бронхит" и мы опять уехали за границу. Этих "бронхитов" было у меня порядочно, и тогда Д. С. действовал особенно энергично: с такой решимостью отправлялся к отцу и требовал денег на путешествие, что всегда, к моему изумлению, успевал. Да и путешествовали мы тогда очень скромно. Во второй раз - мы поехали в Ниццу. Там был и милый мой друг А. Н. Плещеев, - здоровье не позволило ему на зиму вернуться в Россию. Но в Ницце Д. С. было скучно, и когда я немножко поправилась - мы уехали опять в Италию, ненадолго: ухитрились оттуда вернуться в Россию самым приятным для Д. С. путем - морским: Корфу, Греция, Константинополь - Одесса. В Афинах мы пробыли всего два дня. Жара была такая страшная, какой я не знавала в июльском Тифлисе. Но зато я еще не видела Д. С. таким счастливым, как в Парфеноне. Уцелевшие колонны не были в то время даже еще связаны проволокой, как позднее, - Парфенон был тогда воистину прекрасен. Никакой жары мой спутник не замечал. Не заметил бы ее, вероятно, если б она была втрое сильнее. Вообще это путешествие осталось для нас памятным навсегда. И не только Грецией, - не меньшее впечатление произвела на Д. С. и св. София в Константинополе - другое, но тоже на всю жизнь.
Турция была тогда старая (мы видели потом и новую), Константинополь - еще с собаками, с пятницей (выезд султана и его жен), но св. София - была вечная.
В Константинополе нас ждала расплата за нашу смелость: приходилось менять пароход, а денег на билеты уже не было. И мы отправились в Одессу на угольном грузовике, а в Одессе телеграммой просили мою мать прислать нам минимальную сумму, чтобы доехать до Москвы и Вышнего Волочка - попасть в "Глубокое".
Но Д. С. не раскаивался, - да и что это за беда - в молодости! Он уже думал о новых работах - до следующего романа, который был для него еще в тумане, но был, и наверно.
Я думаю, однако, что уже с "Юлиана" у Д. С. был поворот к христианству, начало углубления в него, хотя в следующем романе, "Леонардо", поворот еще не казался явен. Ведь именно там проскальзывала "двойственность", - Армузд и Ариман, - с которой ему еще приходилось считаться. Но тут мне надо сказать несколько слов об общем облике Мережковского, писателя-человека.