Всего за 149 руб. Купить полную версию
– Да как такое может быть?!
– Нешто ты сомневаешься? Я ж не Наполеон какой, чтобы врать, не стесняясь. Это ж он там с Эльбы, а потом и со Святой Елены честной люд всей Европы изводил причитаниями, что, мол, русская зима его войска погубила. Европейцы-то все больше народ доверчивый, им какую ерунду в уши ни суй – всему поверят. Тем паче, ведь не золотарь какой, шаромыжник-оборвыш, а великий император слезу пускает! Вот и верят глупцы. И казалось бы, достаточно на календарь взглянуть, чтобы увидеть, в какие дни Бонапарт через Березину драпал. Никакая то еще не зима была – последние числа ноября. Да и морозы, на которые он в записках своих жалился, – тоже не наблюдались. Все нелепая выдумка. Последние три недели перед его бегством погода и впрямь дрянь стояла: то снега наметет, то опять все растает, то лед схватится, то грязь по… нет, пониже, эдак по колено.
Но ведь изволь понять, мы в тех же краях, по тем же дорогам, что и французский император, флангами да следом шли. Для нас после французов-то пути еще хуже были, а погода все та же.
– Однако вы начали рассказывать о родстве рубля и доллара. Право, это весьма странно.
– Да ничего в том странного нет. Слыхал, как серебряный рубль порою именуют – ефимок?
– Слыхал, как не слыхать.
Загадка 26
– А отчего его так называют, знаешь?
– Про то не ведаю.
– Была встарь такая монета, чеканилась она в богемском городе Йохимсталь и потому именовалась йохимсталер. Очень купцы эту монету любили. Серебра в ней было как раз по стоимости золотой монеты. Ее и выпустили оттого, что золота не хватало, а вот серебра в Богемии немеряно.
А уж как у этого отца по разные стороны океана дети появились – думаю, и сам догадался…
Ответ смотрите на с. 186.
– Ну, так вот. Монет было много, попутешествовал я славно. Порою стрелять доводилось, иногда даже клинок в ход пускать, но толком фехтовать там оказалось не с кем. Ну хоть девицы в тех краях встречались милые и понятливые. С ними я общий язык быстро находил. И вдруг – бац! – известие: Бонапарт, каналья, сбежал с Эльбы и прет на Париж.
Я тотчас в седло – какие уж тут странствия, коль дело порохом запахло! Примчался к их президенту, дабы, ежели тот пожелает, императору Александру корреспонденцию незамедлительно доставить, а он лишь головой кивает: "Да, да конечно, только у меня тут бои идут. Британцы наседают. Как только смогу, непременно отпишу". Так что остался я в Вашингтоне куковать, баклуши бить да ждать депешу. К слову, за это время Бонапарта под Ватерлоо уже без меня расколотили. Но не о том речь.
Пока ждал я, визиты делал, познакомился там с супругой одного сенатора. Юная особа, глаза – озера, стан – ну разве чуть более обхвата моей руки у плеча, а муж ее – упаси бог! Толстый, словно боров, и лицом аккурат с него же списан. Но он все в разъездах был, мне же выпало проводить время, утешая милую даму рассказами о славе русского оружия.
И вот как-то вечерком лежим, ну то есть, сидим мы, и рассказываю я юной очаровательнице, как обедал с маршалом Даву. Вдруг наблюдаю в окно: к дому подъезжает экипаж ее мужа. Экая незадача! Ведь черт-те что ж про нас подумает, прости меня на дурном слове! Так, стало быть, дело известное – мундир в охапку, через окошко, и по водосточной трубе на крышу. А муж ее, уж не знаю почему, видать, не в духе был – как вбежал, давай вопить, руками махать, за пистоли хвататься.
Я, брат, себя в порядок привел и рассудил: "Не пристало какому-то объевшемуся лавочнику красавицу мою смущать. Не бывать же этому!" Отломал от зубца на крыше небольшой камень и запустил им в одно из ближних окон. Сразу звон, крики. Этот хряк пока к месту бежал, я по трубе спустился, тихо к коляске подобрался, кучеру с кулака в харю заехал, на козлы вспрыгнул и ну коней погонять! А за мной слуги того сенатора верхом и все с пистолями. Орут, в воздух палят – словом, удался вечерок! Ну, думаю, нет, брат, шалишь, не взять вам Ржевского!
Тут гляжу – стройка какая-то по левую руку: забор разбитый, сад темный, запущенный. Видать, в прежние времена там богатый господский дом стоял, а британцы, когда город взяли, расстарались да на радостях и сожгли его – а теперь прежние хозяева его отстраивают. Но в тот час уже никто на стройке не работал, ибо смеркалось – без фонаря и собственного кулака не узреешь. Я через ограду перелез, и слуги с пистолями вслед за мной. Тут душа моя возликовала, ведь в этаких катакомбах их численный перевес уже значил не больше, чем попутный ветер для кораблика на шпиле петербургского Адмиралтейства. Олухи-то сенаторские – мужичье нестроевое, шпаки, – бежали не все скопом, а, на свою беду, по одному. В доме же, как я уже говорил, света не было, а вот досок, ведер, мешков всяких – полным-полно.
В общем, хвалиться не буду, но, полагаю, только ближе к утру бедолажные лакеи в хозяйский дом вернулись, кто с разбитой головой да весь в побелке, кто со свернутой набок скулой, а иные – хромая на обе ноги. Я же, оставив их отдыхать да о горькой судьбе сетовать, отряхнулся, прыгнул обратно на козлы и погнал коней к сенаторскому дому. "Вот, – говорю разгневанному борову, – странность какая: прогуливаюсь себе, вечерние ароматы вдыхаю, закатом любуюсь, а тут экипаж ваш стоит, пустехонек. Думаю, непорядок! Стало быть, и пригнал его в хозяйский двор, чтобы какой лихой проходимец под шумок не прибрал дорогую вещь к рукам". Так что еще с сенатором и прелестной женушкой его напоследок и поужинал. И тем дурные подозрения от нее отвел.
– Да, презабавная история!
Загадка 27
– Еще бы! Но воистину примечательно в ней совсем не то: дом тот, где я этак резвился, теперь каждый в Северо-Американских Соединенных Штатах знает.
– Чем же он так знаменит, господин полковник? Памятью о ваших приключениях?
– Да нет, с чего бы вдруг? Чай, я не венценосец какой, чтобы монументы в мою честь возводить. Просто в конце концов ремонт закончили, копоть забелили. Нарядненько получилось, светло и чисто.
А вот догадайся: что это за дом такой?
Ответ смотрите на с. 186.
Глава 10
Наглец
Долгим прощальным взглядом проводив уносимый Прошкой доломан, полковник Ржевский вздохнул, должно быть вспоминая былые годы, и вновь обернулся к гостю.
– Ты-то, поди, еще пороху не нюхал?
– Лишь на Красносельских маневрах, – будто извиняясь, развел руками корнет Синичкин.
– Как же, как же! – по губам Ржевского пробежала мечтательная улыбка. – "Едут, поют юнкера гвардейской школы, трубы, литавры на солнце горят…" Я в тех местах давненько бывал! Славные были деньки, а уж ночи так и подавно!
Помню, надев впервые гусарский мундир с такими же, как у тебя, знаками отличия, я посчитал себя наисчастливейшим из людей и полагал, что все женские взгляды прикованы ко мне, как гребцы к турецкой галере. Следует заметить, что красивая форма подразумевает достойное содержание. Иначе смысла в ней меньше, чем в скорлупе от грецкого ореха. Уже очень скоро мне довелось познать это в полной мере. Тогда мне было неполных восемнадцать лет – возраст, когда все кажется по плечу. А уж если плечи крепки, словно у бронзового дискобола, то и подавно.
– И долго ли вам после того довелось гусарить на столичных приемах? – дерзко поинтересовался задетый за живое Платон.
– Недолго, братец, совсем недолго! Мой боевой путь начался вскоре после гибельного для нашего войска сражения при Аустерлице. То были печальные дни, когда в сердцах поселялось уныние и многих достойных храбрецов оплакивали в родных землях. И среди моих сродственников были такие. Я горел желанием достойно отомстить супостату и в душе видел себя героем, увенчанным лаврами. Грезил, как вернусь в столицу, дабы принять заслуженную награду из рук государя. Сейчас забавно вспоминать о тех наивных мечтах. На склоне лет они вызывают лишь усмешку. Тогда все было по-иному, то, что ныне представляется суетным и бестолковым, давало силы уйти от теплого домашнего очага навстречу врагу в заснеженные далекие поля.
Вместе с пришедшим из России пополнением в первых числах февраля 1807 года юным корнетом я прибыл в свой гусарский полк. Едва получив назначение, принял я непосредственное участие в одном из самых ужасных сражений, в которых мне довелось проливать кровь – в битве у Прейсиш-Эйлау. Признаюсь честно, ничего героического в тот день мне совершить не удалось. Да что там, я толком и не вспомню, что происходило на поле боя. Мы, очертя голову, с криками "Ура!" неслись куда-то сквозь метель, стреляя и рубя и, насколько сие было возможно, старались выжить в той кутерьме, что происходила на поле брани.