Козлов Владимир Владимирович - Стиляги стр 9.

Мы позиционировали себя как "высшее общество", а девушки еще не успевали за этим. Мы более энергичные были. Алкоголь появился какой-то иностранный. Ну как откажешься от какого-то мартини? Плюс, у нас была информация, мы могли о чем-то говорить. У нас было больше информации, чем, скажем, на комсомольском собрании. Мы были совершенно другие люди, и это [притягивало девушек]. Девушки подтягивались к этому. Иногда доходило до абсурда. Мне друзья рассказывали историю – они прикинулись иностранцами, заклеили двух девушек, а потом говорят: а давайте поменяемся [партнерами]. И одна девушка: ну, я пойду поговорю с подругой. И они слышат за перегородкой разговор. Одна: они хотят поменяться. А другая: ну как так можно, у меня же с ним какие-то отношения. А та ей: дура ты, так принято в высшем обществе! Информация просто сшибала с ног, дезориентировала. А что нужно для обладания женщиной? Нужно дезориентировать ее. И дать не то, чтобы какую-то перспективу, но что-то новое. Это была, конечно, революция. Она не могла не коснуться секса. Секс, бизнес… Женщины являются стимулом всего этого.

Все это было экстремально. Не было квартир – можно было сексом где-то в парадной заниматься. Можно было где-то в садике. И вот этот стереотип, что надо выйти замуж, лечь в койку – здесь все это ломалось. Не было условий никаких практически, и [секс] становился экстремальным. И это нравилось, давало толчок.

Олег Яцкевич:

В моём детстве во всем была четкость какая-то, а сейчас многое расплывчато. Я иду и не могу понять – вот эта просто прекрасно одетая девушка, на "Ниссане", но на какие бабки так одеться можно, если ты не проститутка? А раньше все было почти четко. Мы знали, кто проститутка, а кто вкалывает. Около моего дома стояла всегда мороженица, у нее была короткая юбка. А что тогда считалось короткой юбкой? Чуть-чуть колени были приоткрыты, а это уже все равно, что голая вышла на панель. У нее – короткая юбка, ярко накрашенный рот и "беломорина". Сейчас-то только дошкольницы не курят. Она замерзала, у нее были красные руки, потому что торговала мороженым зимой. А мы, дурачки, думали, что она – проститутка.

"Дринки"

Несмотря на карикатурный имидж стиляги, который ко всему еще был еще и хулиганом-пьяницей, алкоголь не был для стиляг самым важным. Да, выпивали. Как все молодежь, кто-то – больше, кто-то меньше. Ясно, что и вечеринки на "хатах" с "чувихами" без какого-то количества крепких напитков не обходились. Но и там не это было главное.

Олег Яцкевич:

Алкоголиков не было среди стиляг, по-моему. Выпивали регулярно, но это было так просто: зашел в кафе-автомат и взял сто граммов водки, чтобы поднять настроение. Выпили и пошли дальше гулять. Все, на этом прием кончался. С девочками, вообще, только вино брали.

Виктор Лебедев:

В нашей среде пили все поголовно сухое вино, хотя я, например, его пил с наслаждением в семнадцать лет, но быстро бросил, потому что изжога дикая и так далее. Вот почему-то не пили ни водку, ни коньяк, хотя он был доступен по ценам. Пиво вообще никто не пил – или его не было, или немодно было. Пили грузинские сухие вина. Они стоили копейки просто. Цинандали, мукузани, а если уж доставалась хванчкара или киндзмараули, то это был праздник.

Валерий Сафонов:

Мы пили сухое вино, портвейны и коньяк. Водку – нет. Не знаю даже, почему. Виски тогда тоже появились. И мы, конечно, пили виски, я – до сих пор любитель. Но это уже дань моде была. Многим не нравилось – привкус какой-то, как у самогонки.

Местом сбора во времена "штатников" были "Метрополь" и "Националь". Вот что нас сближало – когда мы там собирались поужинать. Очень дешево, невероятно. Бифштекс с кровью – "по-английски", так называемый – любимое блюдо, модное стоил рубль-сорок. Бутылка коньяка стоила пять рублей. Бутылка вина – гурджаани, цинандали – порядка рубль-семьдесят. Мы даже со стипендии себе могли позволить посидеть несколько раз. Водку мы не пили – либо вино, либо коньяк.

Валерий Попов:

Мы себя считали не просто алкоголикам, а "в контексте великих дел". Ром, обязательно ром. Дайкири – только без сахара. Алкогольная интервенция тоже шла достаточно активно. Ром сначала кубинский – то есть от друзей мы получили такую "диверсию". И вот мы стали пить "дайкири без сахара" по Хемингуэю. Причем в объемах меньших, чем раньше, потому что полагалось на весь вечер одно дайкири. Водку даже еще не успели попробовать, а уже пили дайкири – не зная толком, что это такое. Ну а виски – это уже была такая недоступная мечта. Когда попробуешь виски – это уже все.

И сигареты тоже. На Малой Садовой около Елисеевского магазина вдруг свободно продавали Мальборо. И очередь была просто на пол-Невского. Подходили, брали по два блока – потом снова вставали в очередь. Это было такое событие. Все друг друга знают, столько знаменитых людей сразу не встречались.

Мне попадались какие-то пачки, и поскольку я жил в такой убогой коммуналке, я эти пачки наклеивал на стенку. Были сигареты "Кент" – там какой-то седоусый красавец изображен, и я его наклеил. И это было красивее, чем "Утро пионерки". Я помню, еще Вася Аксенов пришел ко мне в гости – мы встретились в "Европейской", и он пришли ко мне. И он говорит: "Да, вот это красиво". Так, немножко иронически – он уже свободно курил "Кент", и ему не было преград. И это долго у меня висело, потом я понял глупость этого дела, но эстетично было: сигаретные пачки западные. Наши – какие-то помятые.

Сигаретное нашествие с Запада было очень сильным. Если человек доставал "Кэмел", это все, это значит, нас посетило какое-то божество.

Вадим Неплох:

Даже водку не пили. Бутылочка портвейна в саду – "Три семерки", "Агдам", – сесть на скамеечку. Из горлышка потягивать. Мы не пили в нашем окружении много – ну, пили обязательно, без этого нельзя было. Но были персонажи, которые пили много. Сергей Довлатов вот любил выпить. Это все были символы такие – аперитив, немножко выпить. Как ритуал, чем жажда какая-то. Но как без этого? Молодые же ребята. А вот наркотиков тогда не было. Никто даже понятия не имел об этом.

Юрий Дормидошин:

Наркотиками практически никто не занимался. Были часть наркоманов, которые употребляли кодеин – это были такие таблетки от кашля, и они торчали на этих таблетках. Но таких вещей, как героин, кокаин, [не было]. Это было бы не в тему, противоречием такому образу жизни, который исповедовался этой молодежи.

Акции

Стиляги, несмотря на свою любовь ко всему западному, а значит – враждебному, не были политическим движением. Любить советский строй им было не за что, но и открыто протестовать против него они не собирались. Впоследствии кто-то стал "внутренним диссидентом", кто-то остался вне политики, а кто-то даже вступил в компартию – были и такие.

Но хоть стиляги и не занимались никаким политическим протестом, уже сам их внешний вид был "культурным" протестом против социалистического строя. А, кроме того, стиляги любили устраивать всякие розыгрыши и приколы. Самый распространенный – мистифицировать обывателя, выдавая себя за иностранцев. В Москве, на улице Горького, как вспоминал Алексей Козлов, они любили играть в "очередь": пристраиваться целой толпой сзади к каком-нибудь старичку, образуя движущуюся очередь. Тут же к ним присоединялись все новые и новые шутники и очередь превращалась в длиннейшую колонну, идущую за ничего не подозревающим старичком. Если он останавливался у витрины, все останавливались тоже, он шел дальше – движение колонны возобновлялось. Иногда по реакции встречных прохожих он догадывался, что что-то не так, оборачивался и начинал ругаться, пытаясь разогнать "очередь". Но все ее участники стояли молча, абсолютно не реагируя на крики, и, как только он пытался идти дальше и оторваться от колонны, она как тень следовала за ним. Иногда, когда объект издевки скандалил слишком громко, вмешивалась милиция, "очередь" рассыпалась, но обычно никого в отделение не забирали, так как шутка была достаточно невинной.

Алексей Козлов:

[Хэппенинги] возникали сами собой. Я подключался к уже давно придуманным кем-то [шуткам]. У нас масса была хэппенингов. Мы разыгрывали, например, с приятелем жлобов где-нибудь в набитом битком автобусе. Наклоняемся над жлобом, который сидит, и ведем якобы разговор двух бандитов, которые на дело собираются идти, либо двух шпионов. И он сидел, и видно было, что он напряжен. А мы обменивались такими короткими полупонятными фразами, на жаргоне еще. Но так, чтобы этот жлоб, который нам не понравился, все это слышал. Он дико начинал бояться, что сейчас тут его вообще прирежут, и поскорей пытался выйти из автобуса. А мы садились на его место.

[…]

Один человек меня научил: когда смотришь на того, кто вам неприятен, смотреть надо не в глаза, а в лоб. Это страшно выглядит, взгляд становится совершенно бессмысленным – когда очень упорно смотреть, но не в глаза, а выше, над бровями. Это производит жуткое впечатление – как будто перед вами какой-то безумный человек. А если в глаза посмотреть, тут уже выражается все ваше отношение к нему. В советские времена это было необходимо, чтобы не выдать свою неприязнь к человеку – явно официознику. А притворяться, делать добренькие глаза было невозможно, просто противно. И такой взгляд выручал.