Максимов Андрей Маркович - Карма стр 10.

– Вы квартиру сдаете?

Снова повесила трубку.

Пошла в душ.

Стоя под душем, она думала: "Зачем я тут стою? Зачем теперь вообще что-то делать?" Ведь что остается? Ждать, пока тебя положат в гроб, а на страницах "Желтого тупика" появится портрет с красиво-печальными словами.

"Интересно, на первой полосе напечатают некролог или внутри газеты?" – подумала Наташа, хотя ей это было совершенно не интересно.

Теперь казалось, что горло болит невыносимо. И насморк казался бесконечным. Тут еще менструация началась некстати. А во всех книжках про СПИД написано: "Нарушается менструальный цикл".

Телефон звонил, не переставая. Она перестала поднимать трубку.

Достала книжки про СПИД. Начала читать. Заплакала.

Пошла за коньяком – кончился.

Оделась. Открыла дверь и тут же наткнулась на клочок газеты. Подняла.

Фломастером было обведено объявление: "Сдаю квартиру в хор. состоянии на длительный срок. Дешево". И – ее телефон.

Тем же фломастером рядом было написано крупно: "Извинись!"

Порвала объявление, подумала: "Зря порвала. Может, все-таки милиция вмешается хоть с помощью Цветкова. Был бы вещдок". И тут же: "Зачем? Ну, накажут Артура или не накажут – какая теперь разница?"

На двери висела пара записочек. Наташа порвала их, не глядя, и подумала: "Вот бы переспать с вами в моем нынешнем положении. Смешно…"

По дороге в магазин рассмеялась, да так громко, что прохожий отшатнулся.

Подумала: "Если верить книжкам и фильмам, мне бы надо размышлять о том, что я умру, а мир этот останется. И люди так же будут бегать, и солнце светить, и гаишники брать взятки. А меня не будет. Но об этом почему-то не размышляется. Совсем".

Мысль показалась смешной. Вот и рассмеялась.

Вернулась домой. Поставила варить курицу. Странно, но хотелось есть.

Выпила.

Подумала: "Ну, ведь живут же люди – и раком больные живут, и СПИДом. И в хосписе люди живут. Да, кстати, может, съездить в хоспис?"

В хоспис ехать было нельзя: почему-то совсем не хотелось раскрывать свою болезнь. Никому. Хотя какая разница: знают или нет?

Может, все-таки поехать в какую-нибудь другую "Обдирочную", поприличней, и еще раз тест сдать? А потом – что? Ждать неделю? А как эту неделю жить? Это же не надежда будет, а какая-то тень надежды. Зачем нужна эта тень? Надо смириться и не рыпаться. Она же чувствовала, что так произойдет? Вот и произошло. И надеяться не на что. Только на Бога. Все-таки когда есть надежда на ошибку – жить легче. Это как будто темное-темное небо, а крошечная звездочка все-таки светит.

Не пойдет она проверять. И лечиться не станет. Пускай все идет, как идет. У нее нет ни сил, ни желания рыпаться.

Потом пришла Рита. Начала причитать, что, мол, с утра звонит, а трубку никто не берет и она уже подумала… а вдруг Наташа решила из окна… Или еще какую глупость…

Рита даже перекрестилась, чего раньше никогда не делала.

Рита была выгнана незамедлительно. Но она натолкнула на мысль, которая Наташе в голову не приходила.

Открыла окно – посмотрела вниз. Седьмой этаж.

Подумала одно: "Бред!" Дальше думать было лень.

Выпила коньяка. Стало чуть легче, то есть безразличней.

Пачка снотворного? Вены?

Страшно… Да и недостойно как-то. А если, не приведи господи, спасут – как же тогда жить?

Подумала: если Бог послал мне такое испытание под финал жизни, зачем же идти против Бога?

Удивилась: про Бога всегда редко думала, а в последнее время почему-то постоянно… Ну почему, почему люди вспоминают Господа только в минуты печали? Может, если бы они помнили о Нем всегда, если бы ощущали себя живущими в присутствии Бога, жизнь шла бы иначе? Может, тогда и СПИДа бы не было… Хотя при чем тут СПИД?

Развивать эту мысль сил не было.

Пила, спала, принимала душ.

Позвонила на работу, сказала, что простудилась.

– Надолго? – спросила секретарша Цветкова. Хотела сказать: "Навсегда", но по инерции брякнула:

– Максимум недельку.

– Выздоравливайте, – сказала добрая секретарша.

Наташа повесила трубку и разрыдалась.

И снова пила, спала, принимала душ.

И опять…

СОН

Наташа спала плохо. Красивым и теплым словом "сон" это нельзя было назвать: забытье, мираж, бред. Но уж никак не теплый сон.

Ложилась спать не потому, что хотелось, а потому, что было необходимо. Перед тем как лечь, зачем-то стояла голая перед зеркалом. И каждый раз ей казалось, что язвы на ее теле, которые ее так напугали в свое время, становятся больше, и голова болит все сильнее, и горло першит… Ощущение такое, будто в горле вырастает огромная язва, которая вот-вот разрастется до невероятных размеров, – и тогда совсем уж невозможно станет дышать.

Она зарывалась в сон, как в одеяло, только чтобы не видеть, не слышать окружающего мира. Но под одеялом было душно, страшно, темно. И во сне было точно так же: жутко, отвратительно и дышать нечем.

Просыпалась среди ночи от этого удушья. Казалось, что задыхается. Несколько минут пыталась прийти в себя.

Ночь смотрела в окно, и там, в бездонной и бессмысленной черноте неба, виделись такие картинки, такие ужасы, которые не представлялись ей даже в те времена, когда она была маленькой и жутко боялась темноты.

Но однажды…

Когда это было? Кто знает… Дни сначала потеряли смысл, а затем – счет…

Так вот однажды вдруг жутко захотелось спать. И не поздно еще вроде было, а вот ведь… Глаза начали слипаться, усталость навалилась. В последнее время усталость была постоянной и потому не ощущалась. А тут прямо навалилась, как плита, – не выкарабкаться.

Голова подушки еще не коснулась, а Наташа уже уснула. Словно на лету. Но – спокойно, ровно, тихо.

Человек, как известно, существо не только живучее, но и любящее себя чрезвычайно. Есть в любом из нас стержень, который даже самым жутким жизненным обстоятельствам сломать трудно, а у иных людей – и вовсе невозможно. Гнется человек вместе с этим стержнем, гнется, однако вот ведь не ломается. Более того, вдруг обнаруживает с некоторым даже удивлением, что медленно, но все же начинает разгибаться.

Бог его знает, из чего этот стержень сделан, но замешан материал, очевидно, на привычке. Люди не страшного более всего боятся, а непривычного. Стоит любой жути стать привычной – и вот тебе, пожалуйста, живет себе человек дальше. Аж до самой смерти. И хвала Господу, что мы устроены так, иначе наша дорога до смерти была бы совсем короткой.

Но как и когда привычка становится стержнем – это неведомо никому. Может, только Богу, но Он не объясняет…

Это был не сон. Снова – каша. Окрошка. Винегрет. Никакого сюжета, как бывает во сне, никакой истории.

Все та же круговерть, смесь из мужских знакомых лиц. Только Наташа находилась не в центре круговерти, а в стороне стояла, как бы поодаль. Наблюдала. И грустно не было. И весело не становилось. Наблюдала себе – и все.

Вдруг мама опять появилась. Подошла. По голове погладила, как бы успокаивая. Слов мама не говорила. Но смотрела по-доброму, так, как в жизни смотрела очень редко.

А потом мама пошла куда-то по длинной, светлой, бесконечной дороге.

Тут во сне возник сюжет.

Наташа бросилась за мамой, пытаясь догнать, но догнать не удалось. Мама вроде не быстро шла, а Наташа бежала, но расстояние между ними почему-то не сокращалось. Наташа поняла, что маму не догнать, и повернула, чтобы идти обратно.

И тут увидела того самого страшного человека из сна.

Она отшатнулась по инерции, но человек не обращал на нее никакого внимания. Шел себе, размахивая руками, и Наташа увидела эту родинку на пальце.

И опять же не было страха. Наташа подумала (оказывается, во сне можно думать!): человек с родинкой на пальце второй раз приходит в мой сон, надо бы с ним познакомиться – и окликнула его:

– Эй!

Тот остановился. Улыбнулся хорошей улыбкой – не страшной и не издевательской. Хорошей. А потом хлопнул в ладоши, словно фокусник.

И в небо взмыл огромный шар. Странный шар, словно весь состоящий из лоскутов.

Шар взмывал в небо, но, вопреки всем законам перспективы, становился не меньше, а, наоборот, больше. И Наташе уже удалось разглядеть все его лоскуточки.

Никакие это не лоскуточки были, а лица ее мужчин. Шар состоял из живых мужских лиц.

Лоскутный шар, состоящий из лиц ее знакомых мужчин, почему-то показался Наташе таким смешным, что она рассмеялась. Весело и радостно.

И Наташа сквозь сон обрадовалось, что хотя бы во сне может смеяться.

Странный человек, запустивший в небо шар, тоже расхохотался. Схватился за ниточку, привязанную к шару, и вприпрыжку, как школьник, убежал.

Наташа смотрела ему вслед и хохотала – радостно и легко, словно в детстве.

Павел Иванович Пестель не узнавал себя. И надо сказать – это неузнавание нравилось ему чрезвычайно. После того странного похода в церковь Павел Иванович почему-то начал жить радостно, с каким-то сумасшедшим, никогда ему не свойственным восторгом. Он даже попробовал приударить за одной из своих подчиненных – молодой рыжей бухгалтершей Зоей. Но Зоя так быстро и так однозначно ответила согласием на все, что Павлу Ивановичу стало неинтересно, и он вежливо отошел, оставив Зою в недоумении и тревоге.

Но и эта история, однако, вовсе не испортила ему настроения. Даже показалась забавной.

После последнего приступа и похода в церковь Павел Иванович все чаще ловил себя на непривычном ощущении: ему нравилась жизнь. И вообще жизнь, и его собственная в частности. Утром он поднимался в хорошем настроении, и в чудесном расположении духа ложился спать.