Ни на берегу, ни на острове не было ни души, но в тишине камни так громко захрустели под нашими ногами, что я невольно огляделась - нас было слышно за тридевять земель. Мы перешли заросшую ивами тенистую середину острова, где даже в самый солнцепек было прохладно. На узких листьях зависли тягучие пенистые выделения, похожие на слюну. Капля упала на руку Пола, и он весь передернулся от брезгливости.
- Отвратительно, - с трудом выговорил он, вытираясь платком.
- Это природа, Пол. Она не может быть отвратительной.
Он задумчиво посмотрел на меня и возразил:
- Может. Человек может быть… таким.
Мы вышли к острому мысу. Пол сразу положил пакет с провизией и, не говоря ни слова, пошел к воде. По привычке приподняв лицо, он стоял и смотрел на незаметно опускавшееся солнце, и я вспомнила, что как раз в той стороне находится его милая Англия.
- Ты скучаешь по дому? - спросила я, прижавшись к его плечу.
- Я не могу говорить… здесь. Я как немой. Я ничего не могу тебе сказать.
- Пол, ты все говоришь руками.
Он скосил на меня серый глаз и горделиво усмехнулся:
- Это я умею, да?
- Лучше всех.
- О нет! Я не лучше всех. Я… не очень хороший.
- Теперь у тебя приступ самобичевания? Ты - неврастеник, Пол, как и я.
- Ты? - удивился он. - А… Но это было давно.
- Ты же знаешь, ничто не проходит бесследно. Рецидив всегда возможен… Но ты ведь убережешь меня от сильных потрясений?
Пол вдруг отшатнулся и посмотрел на меня с ужасом:
- Я… я.
Договорить он не успел, потому что в отдалении послышался разнобой шагов. Пол рванулся ко мне, обнял и простонал:
- О нет! Я не подумал.
- Что, Пол? Что?
Он отстранил меня и закрыл собой. Мне даже не удалось как следует разглядеть тех троих, что уже подошли к нам вплотную. Стоило мне чуть высунуться из-за плеча Пола, как он тотчас задвигал меня назад.
- Загораете? - раздался сиплый голос, и я, вытянув шею, увидела крупную бритую макушку.
- Отдыхаем, - невозмутимо ответил Пол, но майка на его спине прилипла от пота.
- А мы тоже хотим, - сказал другой. - Подвинешься?
У Пола дернулось плечо:
- Остров большой.
- Ты - американец? - сиплый явно заинтересовался, но это еще ни о чем не говорило. У нас принято бить даже тех, кого любишь.
- Англичанин.
- Ух ты! Фунты есть?
- Я не взял бумажник.
- Зря. Зато девочку взял. Сколько ей платишь?
Пол высокомерно ответил:
- Это моя жена.
- Ну ясное дело! А вчера чьей была?
Я успела схватить его сзади за локти, потому что он весь так и рванулся вперед.
- Что вы хотите? - Пол все еще владел голосом, но я-то слышала, что он - на пределе.
- Да так, - неопределенно отозвался бритый.
Другой уточнил:
- Скучно. Поразвлечься б малость…
- Как? - спросил Пол.
- А ты как предлагаешь?
Повернув голову, Пол спокойно сказал:
- Иди домой.
- Пол! Я никуда не уйду! Даже не думай.
- Иди, пожалуйста. И не надо… Стресса не надо. Все хорошо.
Бритый подхватил:
- It's all right, baby!
- О! - непроизвольно вырвалось у Пола.
В тот же миг сиплый ударил его так, что Пол от неожиданности упал. Сухая галька так хрустнула, будто у него надломились все кости.
- Пол! - взвизгнула я и бросилась к нему, но меня отшвырнули.
- Бумажник не взял, говоришь? - заорал третий, самый худосочный из них. - Будешь брать!
Пол попробовал встать, но его пнули в живот, и он опять повалился. Меня все время отбрасывали то один, то другой, как я не пыталась прорваться. Солнце металось перед глазами ослепляя, а мне хотелось, чтобы ослепли эти трое и потеряли Пола. Они пинали его и орали что-то, но слов я не разбирала, только видела оскаленный от боли любимый рот, зажмуренные глаза… Пол закрывал руками голову, но даже не пытался увернуться от ударов. И ни разу не закричал.
И вдруг они оставили его в покое. Так же, как напали без малейшей на то причины. Как будто им просто наскучило очередное развлечение, и они продолжили поиски. Все это продолжалось не более двух минут.
Я упала на колени рядом с Полом и приподняла его голову. Лицо почти не пострадало, только из носа шла кровь. Я так и взвыла от жалости.
- Бедный мой, любимый, - бормотала я, промакивая кровь краем своей рубашки. - Сейчас все пройдет, сейчас… Как же это?.. Лежи, лежи! Приди в себя.
Он с трудом выговорил:
- Тебе стыдно?
- Ды что ты?! - поразилась я. - О, мой милый… Нет, нет, нет! Ты мне веришь?
- Да, - выдохнул Пол.
- Мне за свою страну стыдно, - с отчаянием призналась я. - Ты ее так любил…
- Эти… не Россия.
- А кто же? И они, и я, и мои родители, и твои ученики - все это Россия. Просто она разной бывает… Как и человек.
- Да, - повторил он и громко сглотнул кровь. - Как человек.
Пол часто задышал, наверное, что-то заболело у него внутри, потом шепнул:
- Я хочу домой.
- Сейчас мы пойдем! Ты полежи чуть-чуть. Они уже ушли, не бойся.
- Я не боюсь.
- Нет, конечно. Я имела в виду - не волнуйся. Я ведь знаю, что ты больше за меня волновался. А я почему-то даже не испугалась.
- Нет? - Пол недоверчиво приподнял брови. Одна из них была испачкана кровью, но не разбита. Послюнив палец, я отерла ее.
- Нет, только разозлилась… Вот странно! Я ведь такая трусиха.
- Ты храбрая, - сказал он, как в тот, первый, день, когда я бросилась ему на помощь. - Очень храбрая.
Пол начал подниматься, хватаясь за меня, и все пытался продохнуть, а у него никак не получалось. Я встревожилась, что Полу могли сломать ребро, и тогда ему еще долго будет больно. А ведь у него до сих пор ныла нога. Сколько я его знала, он все время жил в состоянии боли и относился к этому так стоически, словно к другому и не привык.
Распрямившись, Пол с каким-то изумлением огляделся, будто опять попал в другой мир, и мне показалось, что он думает: "Каким ветром занесло меня сюда? И как же теперь выбраться?"
- Жаль, что ты не умеешь летать, как ваша Мэри Поппинс, - сказала я. - Ты мог умчаться от них вместе с ветром и уже был бы в Англии. Он дует с востока.
Пол удивленно посмотрел на меня и оскорбленным тоном ответил:
- Ты думаешь, я могу улететь один? Нет.
- Нет?
- Нет.
Я не спросила: почему. Но Пол ответил:
- Потому что я не хочу жить, если тебя не будет.
Глава 13
(из дневника Пола Бартона)
Что же я делаю?! Как озверевший охотник я расставляю все новые ловушки, и она безоглядно попадается, и каждый раз ведет себя точно так, как я и надеялся. Вернее, я ни на что не надеюсь, но когда наблюдаю за ней, то понимаю, что достойнее, чем она, вести себя уже невозможно.
Я же веду себя недостойно до крайности. Я нанял этих отвратительных уголовников, чтобы они избили меня у нее на глазах. Я заплатил им и назвал время и место. И все с одной лишь целью - взглянуть в ее глаза в тот момент, когда я буду унижен.
И я взглянул. И увидел только ужас и боль. Даже намека на презрение не было в их кричащей синеве. Но, когда те типы ушли, я все же спросил: "Тебе стыдно?" Мои слова обожгли ее. Она вся передернулась и стала исступленно целовать меня ошеломленная, страдающая моей болью.
Сколько же я буду мучить ее?! Мы знакомы всего-ничего, а я уже довел ее до того, что она вскрикивает ночами. А ведь Режиссер еще и не начал действовать, все это прелюдия. Когда она невзначай напомнила о своих психических срывах, я по-настоящему испугался и хотел было увести ее с острова до прихода тех парней. Но я опоздал. Они появились в тот же миг и выдали мне сполна. Физическая боль даже радует меня - это хоть какое-то наказание за мою дьявольскую жестокость.
Но она переживает мою боль мучительно. Дотащив меня до дома (ей то и дело приходится подставлять мне плечо, ей, тоненькой и слабой, мне - тяжелому, но такому же слабому!), она позвонила отцу и попросила приехать. Я твердил, что это излишнее беспокойство и ничего серьезного у меня нет. Я ведь заранее договорился со своими мучителями, чтобы они контролировали свои действия и ни в коем случае не трогали лицо. Я намекнул, что их услуги могут понадобиться мне и в будущем, а поскольку заплатил я хорошо, они все выполнили как надо. Только на носу у меня осталась небольшая царапина, которую она все время целует.
Не знаю, что она сказала своему отцу. Наверное, что я дрался, как лев, защищая ее честь… Потому что он разговаривал со мной совсем иначе, чем в первый и даже во второй раз. Мне все еще трудно примириться с мыслью, что этот человек, мой ровесник, - ее отец. Я называю ее девочкой, но это только слово, которое не отражает моего отношения к ней. Иногда она кажется взрослее меня… Уж по крайней мере, мудрее. Ей никогда не пришло бы в голову проверять мою любовь такими изуверскими способами.
Я немного завидую теплоте ее отношений с родителями - у меня такого никогда не было. Они так открыты друг другу, что ее отец даже не постеснялся показать ту злополучную открытку в форме сердца. Мне показалось это излишним, но потом я подумал, что, может, в хорошей семье все и должно быть общим. И радость, и боль, и позор… Ее мать поглядывает на меня с хитрецой, и я против воли смущаюсь, будто ей известно обо мне что-то неприличное. Но как раз то, о чем она знает, - самое лучшее во мне и в моей жизни.