Спится теперь не очень то хорошо, благодаря выстрелам Берты с шести часов утра и налетам по ночам, но мне кажется, что я начинаю любить налеты, а прошлым вечером мы пережили замечательное испытание. Морис уговорил меня дать большой обед. Мадам де Клерте - личность, действительно, интересная, храбрая и приятная, Дэзи Ривен, "дамочки" и четверо или пятеро мужчин. После обеда мы сидели, куря и слушая игру де Воле; он действительно большой музыкант. Страхи всех успокоились и они вернулись в Париж. Убитых большое количество, "масса англичан, но чего же вы хотите? Нечего им было устраивать прорыв в пятой армии. А кроме того, в деревне слишком скучно и у всех нас есть тайный запас бензина. Если мы и будем принуждены бежать в последний момент, почему бы и не сходить в театр, чтобы провести время". Де Воле играл из "Мадам Баттерфлай", когда сирены возвестили о налете - и почти немедленно началась стрельба. На людских лицах теперь редко видно выражение страха - они привыкли к этому шуму.
Не спрашивая никого из нас, де Воле начал похоронный марш Шопена, это был поразительный момент - взрывы снарядов и ружейные выстрелы смешивались с величественными аккордами. Мы сидели, затаив дух, как бы зачарованные, лихорадочно прислушиваясь. Лицо де Воле преобразилось. Что видел он в полусвете? Он играл и играл, и казалось перед нами встала вся трагедия войны, вся суетность земных интересов, славы, величия и страдания. Стало тише - и он перешел на Шуберта и кончил играть, когда воздух пронизал сигнал "все спокойно". Все молчали и только Дэзи Ривен рассмеялась странным, полным почтения смешком. Она была единственной англичанкой среди присутствующих.
- Мы все настроены соответствующе, - сказала она.
А когда все они ушли, я широко распахнул окно и вдохнул темную, черную ночь. О, Боже! какой я бездельник.
Пятница.
Морис сделал новое предложение - он говорит, что я должен написать книгу. Зная, что я становлюсь невозможным, он думает, что я поддамся на удочку, если он достаточно польстит мне и, таким образом, не буду беспокоить его так сильно. Роман?
Исследование причин альтруизма? Что? Я чувствую, да я чувствую проблеск интереса. Если это могло бы отвлечь меня от самого себя. Я посоветуюсь с герцогиней - велю Буртону позвонить ей по телефону и узнать, могу ли я видеть ее сегодня. Иногда, между четырьмя и пятью, она берет получасовый отпуск, который посвящает своей семье.
Да. Буртон говорит, что она примет меня и пришлет за мной одну из своих карет Красного Креста, в которой я смогу держать ногу вытянутой.
Я склоняюсь скорее всего к научному трактату - исследованию альтруизма и философских тем. Боюсь, что напиши я роман, он будет пропитан моим отвратительным духом и мне будет неприятно, что другие прочтут его. Я могу освобождаться от этой своей стороны в дневнике, но о чем будет книга?… об альтруизме?
Конечно, если я возьмусь за это, мне понадобится стенотипистка. Без сомнения, здесь есть и английские. Я не хочу писать по-французски. Морис должен будет найти мне подходящую. Я не хочу ничего молодого и привлекательного. В моем идиотском состоянии она сможет использовать меня. Мысль о постоянном занятии даже подбодрила меня.
Мостовая за рекой скверна, я почувствовал себя разбитым, подъехав к отелю де Курвиль. Я нашел дорогу к кабинету герцогини, очевидно, единственной комнате, не превращенной в палату. Каким-то образом сюда не проник запах карболки. Было слишком жарко и открыто было только маленькое окно.
Как изумительно прекрасны комнаты восемнадцатого столетия! Какая грация и очарование в отделке, какое благородство в пропорциях. Эта, как все комнаты женщин в возрасте герцогини, переполнена, почти битком набита ценными художественными вещами, и между ними тут и там ужасающее кресло, обитое черным шелком, отделанное пуговками, вышивкой шерстями и какой-нибудь оборкой. А ее письменный стол - знаменитый стол, подаренный Людовиком XV одной из ее прабабок, отвергнувшей его благосклонность. Груда писем, бумаг, докладов, бутылка креозота и перо. Одетый в черное слуга, возраст которого приближался к девяноста годам, принес чай и сказал, что герцогиня сейчас выйдет, что она и сделала.
Ее блестящие глаза были как всегда добродушны.
- Добрый день, Николай, - сказала она и расцеловала меня в обе щеки. - Поди-ка сюда. Ты истинное дитя своей матери - и я благодарю тебя за пятьсот тысяч франков для моих раненых. Больше я ничего не скажу.
Ее ножницы снова застряли в кармане - на этот раз уже не красной вязаной кофточки - и она поиграла ими минуту.
- Ты пришел для чего-то, выкладывай.
- Должен ли я написать книгу, вот в чем дело. Морис думает, что это развлечет меня. Что думаете вы?
- Надо поразмыслить… - она стала разливать чай, - бумаги мало… сомневаюсь, сын мой, оправдает ли написанное тобою на ней ее употребление… но все же… но все же… как облегчение, так сказать, аспирин… быть может… да. На какую тему?
- Это как раз то, о чем я хотел посоветоваться с вами. Роман. Трактат об альтруизме или… или что-нибудь в этом роде.
Она рассмеялась и протянула мне мою чашку - слабый чай, маленький кусочек черного хлеба и крошка масла. Здесь не обходят правила, но меня удовлетворила севрская чашка.
- Надеюсь ты принес свою хлебную карточку, - перебила она, - если ты будешь есть без нее, один из моих домашних получит меньше.
Я вытащил ее.
- Здесь сойдет и позавчерашняя, - а затем она опять преисполнилась интереса к моему проекту и снова рассмеялась.
- Не роман, сын мой, в твоем возрасте и с твоим темпераментом он пробудит в тебе переживания, если ты создашь их у своих героев, а тебе лучше без них. Нет. Что-нибудь серьезное, альтруизм так же хорош, как и что-либо другое.
- Я предполагал, что вы скажете это, вы всегда так практичны и добры. В таком случае, выберем тему, чтобы занять меня.
- Почему бы не историю твоей родины - Бланкшайра, в котором Тормонды жили со времен завоевания Англии, а?
Это привело меня в восторг, но и увидел невозможность этого.
- Я не смогу достать необходимые для справок книги, а получить что-либо из Англии невозможно.
Она отдала себе отчет в этом раньше, чем я заговорил.
- Нет, это должно быть философией или твоим коньком - мебелью эпохи Вильяма и Мэри.
Это казалось самым лучшим, и я решился в одну минуту. Это и будет моей темой. Я, действительно, знаю кое-что о мебели времен короля Вильяма и королевы Мэри. Таким образом, мы остановились на этом, а затем она задумалась.
- Сегодняшние новости очень серьезны, сын мой, - тихонько прошептала она. - Боязливые предсказывают, что боши будут вблизи в течение нескольких дней. Почему бы не покинуть Парижа?
- Вы уезжаете, герцогиня?
- Я? Бог мой! Конечно, нет! Я должна остаться, чтобы вывезли моих раненых, если наступит худшее, но я никогда не поверю этому. Пусть бегут трусы. Некоторые из моих родных уехали. Кажется, что те, о которых я говорю, должны будут превратиться в меньшинство, когда будет заключен мир. - Она сердито нахмурилась. - Многие так великолепны - преданны, неутомимы, но есть некоторые… Бог мой! девушки играют в теннис в голубином тире, а германцы на расстоянии шестидесяти пяти километров от Парижа!
Я молчал, но тут же, как будто я сказал что-то унизительное и она должна была защитить их, она прибавила:
- Но их нельзя судить слишком строго. Нет, при нашем национальном темпераменте невозможно, чтобы девушки из общества ухаживали за мужчинами. Нет, нет, а Военное Министерство не берет на службу женщин. Что же им делать, спросите себя сами. Что же им делать - только ждать и молиться. Другие нации не должны судить нас - наши мужчины знают, чего они хотят от нас. Да, да.
- Конечно, они знают.
- Моя племянница Мадлена - та, светловолосая, - затащила меня позавтракать к Ритцу, перед тем, как их прогнал этот дикий налет. Мой Бог! что за картина в этом ресторане! Единственные сохранившие достоинство это Оливье и лакеи. Женщины с головы до ног одетые, как краснокрестные сестры милосердия, некоторые из них американки, некоторые француженки, ухаживающие - я думаю - за здоровыми английскими офицерами, никуда не ранеными. Развевающиеся косынки, накрашенные губы, высокие каблуки. Боже! Я была полна ярости, я, знающая не бросающихся в глаза, преданных делу, хороших представителей обеих наций, да и вас, англичан… Но с вашим темпераментом легко быть хорошими и работать, как следует. Франция полна порядочных американцев и англичан, но те, которые находятся в Париже, вызывают во мне тошноту. Четверть часа работы в день, чтобы иметь право на заграничный паспорт и ношение формы! Фу! Тошно смотреть!
Я подумал о "дамочках" - в первый год войны они тоже играли во что-то, но теперь перестали претендовать даже на это.
Герцогиня все еще сердилась.