- Само собой разумеется, - со смехом подтвердила она, - я поступаю точно так же, как другие молодые девушки, дядя: я повторяю чужие слова.
- Шт… - произнесла тетя София, указывая пальцем по направлению сеней, - иди скорее и сними это платье, Маргарита! Кто-то идет… по походке это, кажется, Рейнгольд, а он не понимает шуток и сейчас же становится резким!
Маргарита помчалась к двери; она тщательно избегала столкновений с раздражительным братом, но было слишком поздно: Рейнгольд в сопровождении бабушки уже был в сенях.
XII
Вошедшие с ужасом отшатнулись от вышедшей из рамы "прекрасной Доры", которая снова вернулась к столу и стояла, опустив голову, как бы беспрекословно ожидая, что на нее посыплется град грубостей.
- Опять глупая шутка, Грета! Этак можно умереть от испуга! - опомнившись, произнес Лампрехт младший.
- Да, Гольдик, это была безграничная глупость, - кротко улыбаясь, согласилась Маргарита, поспешно закрывая дверь за дверью, так как Рейнгольд не выносил сквозняка.
- Нелепость! - проворчал он, следя сердитым взглядом за каждым ее движением, - это так шуршит, шумит, с перегнивших ниток сыплется серебро. Если бы папа видел, как ты волочишь эту дорогую вещь по полу, то, наверно, перестал бы так носиться с тобою, как будто ты в Берлине стала невесть какой умницей.
- Не волнуйся! Я сейчас сниму это платье; через несколько минут оно опять будет висеть в шкафу, и я больше никогда не дотронусь до него. Не сердись! - и она умоляюще положила пальцы на его руку.
- Оставь, пожалуйста, это ребячество, Грета, ты знаешь, я и в детстве терпеть не мог, когда меня трогали!
Маргарита с улыбкой кивнула головой и направилась к средней двери, но на пороге остановилась и обернулась.
- Что это? - услышала она вопрос Рейнгольда и увидела, что он стал разбрасывать лежавшие на столе осколки вазы.
- Видишь ли, Рейнгольд, случилось маленькое несчастье во время уборки, - пожимая плечами, с улыбкой проговорила тетя София.
- Маленькое несчастье? - с негодованием проговорил молодой человек, - да ведь эта ваза стоила десять дукатов чистоганом; я могу доказать это тебе по инвентарной книге, десять дукатов! Прямо возмутительно, как часто швыряются деньгами; милейший дедушка тоже был из таких. Антиквары хорошо знают это и часто наведываются к нам, только папа всякий раз сердится, а меня целый день душит злоба по поводу такой расточительности. Но со временем все изменится; тогда все, что только не составляет предмета первой необходимости в доме, будет превращено в звонкую монету.
- Ну, успокойся, мне все это хорошо известно, - равнодушно прервала его тетя София, - но эти десять дукатов уже тогда были выброшены в окно; даже самых умных иногда надувают всякими подделками, - она указала на черепки.
- Как подделка? Кто это сказал?
- Маргарита говорит, - произнес ландрат, медленно подходя к столу.
- Грета? Эта вот? - громко расхохотавшись, показал Рейнгольд пальцем на молодую девушку.
- Да, твоя сестра, - подтвердил Герберт, бросая укоризненный взгляд дерзко улыбающемуся племяннику. - Я прошу тебя изменить тон по отношению к своей тетке и сестре. Тебе пора бы знать, что существуют известные правила приличия.
Рейнгольд вытаращил глаза на говорившего: такое серьезное порицание из этих уст было для него ново. Он закусил губу, не решаясь возразить ни слова, и, отвернувшись, сунул руку в боковой карман, после чего достал из него письмо и бросил его на стол, так что большая печать оказалась наверху.
- Вот, Грета, тебе письмо, оно только что получено в конторе, - ворчливо проговорил он, - только ради этого герба, который почти так же велик, как и наш герцогский, я взобрался на лестницу; в общем мне решительно безразлично, кто тебе пишет.
Молодая девушка вспыхнула; задор, наполнявший пред тем все ее существо, теперь совершенно улетучился; она беспомощно стояла, как перепуганный ребенок, устремив боязливый, робкий взгляд на письмо.
- Это герб рода Биллинген-Вакевиц, Рейнгольд, - торжественно произнесла советница, - я могла бы показать тебе немало тщательно сберегаемых записочек с этим прекрасным гербом; одна из фон Биллинген была раньше обер-гофмейстериной при нашем дворе; она была расположена ко мне и переписывалась со мной. Боже мой, если бы я только могла думать… - Она оборвала свою речь и, взяв внучку за талию, привлекла ее к себе; - моя милая, милая Гретхен, ты - маленькая плутовка! - с глубокой нежностью воскликнула она. - Так вот какой магнит удерживал тебя в Берлине! А я была так непозволительно недальновидна, что упрекала тебя, в то время как ты была призвана к тому, чтобы принести невыразимое счастье нашему дому! Ты не сердишься на меня?
Внучка выскользнула из объятий бабушки и отошла в сторону; самообладание снова вернулось к ней.
- Я не имею никакого основания сердиться, да и такое чувство не подобает внучке, - довольно сухо произнесла она, искоса поглядывая на Рейнгольда. - Мы не должны позволять себе такой экстравагантности, пока на мне надето платье прекрасной Доры; Рейнгольд будет сердиться.
- Ах, если бы он знал то, что знаю я, - возразила старая дама, лукаво прищурив глаза, - тогда он сказал бы вместе со мною, что это платье тебе замечательно идет! Да и, как я теперь вижу тебя пред собою с такой благородной осанкой и с этим прозрачным, пикантным личиком, ты смело можешь вступить в ряды благородных женских образов, которые смотрят со стен некоего зала.
- Даже с этой "копной волос" и "мальчишескими манерами"?
Старушка слегка покраснела и подняла обе руки.
- Дитя мое… Но нет, - прервала она себя, - сегодня я буду молчать, завтра или, может быть, через несколько дней ты много о чем расскажешь мне, и от этого я буду счастлива всю жизнь, я знаю это, а до тех пор я буду молчать.
Маргарита ничего не ответила; она дрожащими пальцами схватила письмо, сунула его в широкий карман платья и вышла, чтобы повесить его на старое место. В эту минуту советница вспомнила, что она спустилась, собственно говоря, лишь за тем, чтобы спросить у тети Софии рецепт торта.
Ландрат, взяв шляпу и палку, вышел в сени. Он стоял у ближайшего буфета и, по-видимому, с большим интересом рассматривал кубки, когда Маргарита прошла мимо него, направляясь в коридор.
- Тебе придется когда-нибудь просить у меня прощения за многое, Маргарита, - вполголоса, но с ударением, через плечо проговорил Герберт.
- Мне, дядя? - она замедлила шаги и с улыбкой подошла ближе. - Боже мой, я готова сделать это сейчас же, если ты того пожелаешь! Дочери и племянницы должны делать это, их гордость от этого нисколько не страдает.
Ландрат совсем обернулся к ней и вместе с тем бросил такой строгий взгляд на приближавшегося Рейнгольда, что тот поспешно повернул назад и с обеими старушками вышел из сеней.
- Кажется, ты считаешь годы, в течение которых мы не видались, для моей особы вдвойне? - мрачно спросил Герберт, - я, вероятно, кажусь тебе очень старым и почтенным, Маргарита?
Она слегка наклонила голову набок, и ее задорные глаза окинули его лицо внимательным взглядом.
- Нет, дело еще не так плохо; я не вижу ни одного седого волоска в твоей прекрасной бороде.
- Уже достаточно плохо одно то, что ты отыскиваешь их. - Герберт посмотрел в ближайшее окно. - Мне было немножко странно, что ты при приезде так почтительно приветствовала меня; насколько я помню, только Рейнгольд называл меня дядей, а ты - никогда.
- Да, это - правда; твое лицо не внушало мне почтения, потому что было "кровь с молоком", как всегда говорила Варвара.
- Ах, вот как! А теперь цвет моего лица достаточно старческий.
- Это больше не имеет значения, все дело в бороде; такая аристократическая борода импонирует, дядя!
Он насмешливо поклонился.
- А потом, когда я, третьего дня вечером, видела тебя сидящим возле той красивой дамы и когда ты вышел в сени и в тебе с головы до ног был виден первый чиновник в городе, и все твое существо сияло отблеском княжеского благоволения, - чувство почтения вдруг овладело мною и подавило меня, так что мне было чрезвычайно стыдно.
- Значит, я должен быть в восторге, что титул дядюшки так свободно слетает с твоих уст!
- Ну, знаешь ли, этого нельзя требовать так, без всяких условий. Я вполне понимаю, что не особенно приятно, когда старая дева, как я, называет тебя дядюшкой, но только ничего не могу сделать. Мы, бедные дети, и так обездолены; у нашей матери был только один брат, и тебе уж придется примириться с тем, что ты всю жизнь будешь для нас дядей Гербертом.
- Прекрасно, я согласен на это, милая племянница, но ты, вероятно, знаешь, что этим самым берешь на себя обязанность повиноваться этому дядюшке.
- А, ты думаешь вот это! - и, вся вспыхнув, Маргарита положила руку на карман, в котором лежало только что полученное письмо, и ее глаза сверкнули враждебным блеском. - Да, у тебя совсем такие же взгляды, как и у бабушки; вы гордитесь тем, что предстоит мне, и открываете предполагаемому жениху сердце и объятия, даже не видев его; да и к чему? Вы знаете его имя, и больше вам ничего не нужно; однако тебе известно также упрямство твоей племянницы, и, быть может, тобою овладеет тайный страх от того, что она в состоянии сделать громадную глупость и предпочтет остаться Гретой Лампрехт. Семья Маршал намеревается взлететь к самым облакам, и, конечно, ее интересы требуют, чтобы родственные ей Лампрехты так же возвысились.
- Ты изумительно прозорлива!