- Не страшно, мы будем сидеть не в зале, а в специальной рубке, где никого нет, и я при этом буду работать (объяснила как).
Он тут же загорелся любопытством и согласился.
По пути оказалось, что он в опере вообще никогда не был, и я заливалась всю дорогу, объясняя, излагая либретто и прочие премудрости. Он шел, затаив дыхание.
В театре мне отвели место под потолком, за сеткой - там можно было ходить только согнувшись, а рядом, в шаге справа и слева, стояли прожекторы, которые вдруг, при модуляции в си-бемоль мажор, начинали трещать, пыхтеть и нагреваться, набирая мощность, - чтоб к переходу в фа мажор запылать вовсю. Я их немножко побаивалась - вдруг чего рванет или перегорит...
Сама я сидела на каких-то рваных подушках от старых кресел, по-турецки, клавир лежал на стуле передо мной, а лампочка, чтоб я видела текст, была прикручена к стулу липучкой. Сосед просто на полу рядом сидел - и благоговел.
Оказалось, что клавир с пометками - когда нажимать кнопочку - кто-то взял в библиотеке и не вернул, и я делала все по слуху, хотя французский знаю неважнецки. Пару раз нажала загодя, три раза опоздала, но никто не заметил и помидором в меня не запустил (да и кто знал в зале, что в этой темной щели под потолком люди могут сидеть!).
В антракте мы ходили в буфет.
Сосед так загордился своей причастностью к ходу спектакля, что перестал стесняться штанов, которые и впрямь попахивали бензином. Когда капельдинеры стали нас гнать в зал после третьего звонка и отрывать от сосиски с чаем, я ему объяснила: "Спокойно, там будет еще симфонический антракт, мы успеем" - и он гордо сказал капельдинерше: "Мы тут работаем - после симфонического антракта!" Она уважительно кивнула и ушла. А мы пошли опять на верхотуру.
Когда Хозе убил Кармен, сосед, кажется, плакал. Я не оглядывалась, потому что в финале очень важно, чтоб реплики вовремя высвечивались, но хлюпы слышала.
На пути домой сосед задал мне массу вопросов про сюжет, инструменты и голоса, а я с удовольствием отвечала. Простились у дверей.
Через час (я уже приняла душ и хотела спать) - стук.
Сосед.
- Катя, ты не представляешь, какое счастье ты мне подарила! Чем я могу быть полезен? Я вот каждое утро купаюсь в проруби (был февраль). Хочу пригласить тебя завтра со мной в прорубь, в восемь утра, это незабываемые ощущения - не как опера, но тоже - совершенно незабываемые!
Как я выступала в опере
Надо сказать, что я с детства мечтала петь в опере, но у меня нет голоса. Совсем. То есть в ДМШ пела альтом в хоре (ценили за слух и за то, что "держу партию"), но голоса настоящего не было, а сейчас и разговорный прокурила. Когда я показываю дочке-вокалистке фразировку в том или ином романсе, она этак брезгливо-терпеливо пережидает и говорит: "Поняла-поняла, мамочка".
Но оперу-то я очень люблю, поэтому сделалась оперным режиссером. Ужасный и непоставленный голос мешал даже тут - например, как начну кричать на шестьдесят человек хора на сцене, то получается так противно, что какая-нибудь сопрануха из заднего ряда возьмет да и передразнит: "Бе-бе!" Я, конечно, сразу требую грозно: "Фамилия!" - но фамилию не сообщают. Да и права эта дерзкая хористка: говорить надо только тихо и внушительно, как умеют у нас режиссеры: скажут глупость - но веско. Получается умно. Постепенно и я этому обучилась.
Как-то случилась радость. Моя прекрасная коллега Н. А. позвала меня сыграть бессловесную роль Клары Вик в своей постановке оперы "Человек, который принял свою жену за шляпу" Майкла Наймана. Я там ходила в паричке и в кринолине с корсетом, урезывала на рояле "Ихь грёлле нихьт" Шумана, разливала чай и между сценами переносила мебель. Наташа говорила, что моя роль называется "Муза", но вообще-то я была смесью актера миманса и монтировщика. Спасибо ей огромное - было счастье! Особенно когда кто-то за кулисами вместо чаю налил в чайник коньяку, а я не знала - надо ли певцов предупреждать или нет? Мне-то только приятно, но - ну как сейчас хлопнет коньячку между фразами баритон Миша Давыдов или сопрано Юля Корпачева - и "завалят" вдруг какой-нибудь си-бемоль?
Вдобавок еще пианист Петя Аполлонов, одновременно мой муж Роберт Шуман по роли, учуяв из-за рояля в кустах запах, стал шипеть на полсцены, не переставая играть: "Квасят там, а мне не дают!" Пришлось поменять мизансцену - и ему поднести.
А в кулисах корчились со смеху, понятное дело. Наверное, не весь коньяк нам в чайник налили.
В театре я очень любила нарядиться в какой-нибудь экзотический костюм. По всякому поводу. Например, промокну под дождем - и к костюмерам. Говорю: дайте сафьяновые сапожки погреться и поневу какую-нибудь. И капот. Давали - и я так шла мизансцены разводить.
Любила очень режиссерские "показы". Лучше всего у меня получался старик-горбун Риголетто. Встану так, бывало, в увертюре, скособочусь, насуплюсь и вспоминаю все свое подлое шутовское и бретерское прошлое. Концертмейстеру Ларисе Абрамовне очень нравилось. "Вот, - говорила она двухметровому баритону, - учитесь: у Катьки - харизма".
Так же я обожала, когда кто-то из персонажей на спевку не являлся, и я на репетиции в классе за них "ходила". Играю, например, цыганку-обольстительницу Маддалену, а там по сцене Герцог с нее снимает туфли и чулки. Вот сижу я, в джинсах и гриндерсах, а тенор поет у моих ног "Белла донна дель амооре", запутывает мне шнурки и по джинсам так ногтями шкрябает - будто чулки спускает.
Труднее было Ольгой сидеть, когда Ленский в любви признавался. Дима П-в, например, такой артист, для которого нет понятия "в образе - не в образе". Он просто живет Ленским, все чувства музыкой изливает, и только совершенно фригидная дама не загорится. Пока он пел стоя - я и то смущалась ужасно, но как на колени рухнул: "Аах, я люблю вас!" - подумала: "Ой, мама, куда глаза девать?" Очень волнующе было...
Но и этого мне было мало.
Ну что - репетиции? На репетициях можно по-хлестаковски чувствовать себя даже чем-то значительным: мол, режиссер. Хоть и по вводам. А все равно потом, когда миленькие мои питомцы на сцену идут петь, то стоишь в кулисе, плачешь и так ничтожно-беспомощно себя ощущаешь! И так хочется туда, к ним, подсвет софитов.
Но вот настал и мой час.
Директор оперы, где я работала, очень невзлюбил меня - за непочтительность, своеволие и докладные онегинской строфой. И решил меня выгнать. Не продлил контракт. И тогда - несчастье помогло. Я придумала такой финт: во всех спектаклях, которые я вела, решила напоследок выйти в хоровых сценах.
В "Онегине" не получилось, там уж больно эфирные барышни, костюма на меня не нашлось. К тому же танцевали все, а я побоялась ногу партнеру отдавить. А вот в "Риголетто" и в "Травиате" - вышла.
В первом спектакле хор только мужской. В начале это придворные, а в последнем акте - так называемые "бурные мужики": шестнадцать мужчин, одетых в дерюгу с капюшонами, с мертвенно-белыми лицами. Они выходят и олицетворяют инфернальные силы: бурю, грозу и гибель. Изображают ветер носом, в терцию, на "М-М-М-М-М-М-М" - три раза по полтона вверх - и обратно. Легкая, в общем-то, партия, и учить по-итальянски ничего не надо.
Костюмеры с ободрениями нарядили меня в дерюгу самого мелкого мужичка из хора, причем я даже в кулисе рядом с директором, зашедшим понюхать - нет ли каких нарушений, - постояла. Но он меня не признал, набеленную и под капюшоном.
И вот - на нужную музыку - я выхожу на сцену в опере!
Боже, как страшно!
Сцена убийства Джильды.
Пол наклонный, буря, флейта свищет за молнию, струнные тремолируют, духовые плачут и хохочут, "сумрак ночи направлен" прямо на меня, освещен только дирижер, который темпераментно машет руками и весь итальянский текст за солистов страшно и беззвучно проговаривает, а смотрит - как будто тоже прямо на меня! Сердце бьется, руки потеют. Но все "М-М-М-М-М-М" я спела, не сфальшивив, воздела длани в перчатках над зарезанной бедной Джильдочкой - и даже на поклон потом вышла.
Второй раз было - в "Травиате". Там современная постановка, и, где у Верди куртизанки и дамы полусвета, у нас были - понятно кто. (Говорят, когда наши артистки хора как-то убежали с этого спектакля на день рождения, не разгримировавшись, их в отделение забрали.) Тут уж меня раскрасили - прости господи.
И как раз прибежала девочка из отдела кадров напомнить, чтоб я у замдиректора подписала "бегунок", а то праздники на носу.
Я так и пошла, в проститутском.
Тот, как увидел, рот раскрыл, говорит:
- Это что еще такое?!
А я:
- Ну вот выгоняете меня, я хоть попривыкну к панели!
Повозмущался, но запретить на сцену идти - не смог.
Один хорист, как узнал, что я с хором буду по сцене ходить, сказал, плотоядно потирая руки: "Ууух, что мы сейчас с вами сделаем!" И точно - тискали меня (полупочтительно), обсыпали мелочью (бумажными деньгами только Альфред кидался), поили напитком "Колокольчик", который на сцене наливают вместо шампанского.
И еще было очень смешно и трогательно: артисты хора во время действия меня очень поддерживали, "бе-бе" не говорили, но зато шепотом инструктировали моими же собственными словами, которыми я с ними раньше репетировала. Например, один посадил меня на стул, сам сел у моих ног, положил мне голову на колени и шипит: "Сейчас у них (Альфреда и Виолетты) сольный кусок, дуэттино, - мы все должны замереть, и ни-ни-ни чтоб шевелиться, а то - отвлекаем!" Хороший такой, все запомнил, профи.
В общем, ушла я из театра умиротворенная: и на сцене посверкала, и спектакли наладила. Потрудилась не зря.