М-ль С. допрыгала до двести пятой комнаты как раз вовремя. Прислушалась к таинственному шороху в черных матерчатых громкоговорителях, улыбнулась, открыла партитурку. Много ли юным консерваторкам надо для счастливого щебетания - каплю утренней росы, букашку с ольхового листка да махристую, захватанную партитурку. Вот вам и завтрак...
С первыми звуками обнаружилась любопытная деталь: консерваторские мыши шуршали вдвое громче Александра Порфирьевича. Квартет, еще с утра обещавший стать полноценным лирическим ^ переживанием, на деле просачивался сквозь репродукторы сдавленным, тщательно скрываемым от постороннего уха пододеяльным звуком. Растопырив уши, м-ль С. с трудом улавливала редкие всхлипы скрипок в спальном бормотании: так попискивают возбужденные дамы в сумерках дешевых гостиниц в часы, когда Зигмунд Фрройд видит десятый сон.
"Ну ни черта ж не слышно!" - воскликнула м-ль С., хлопая дверью. Видите ли, девушка любила чертыхаться: правда, лишь в подстрочнике, на заднем дворе своего воспитания, тайно, в закутке плохих привычек, на пыльных антресолях подсознания, в кладовке дрянных вещей и гадких поступков, слева от порванных бус любимой бабушки, рядом с преступной конфетой "Мишка на Севере" ("Кто съел конфету?" - "Не знаю, мамочка!").
"Ни черта ж не слышно! Ни черта ж не..."
- Эй, кудрявая, ну ты просто как этот... туда-сюда... туда-сюда... я извиняюсь.
- Как автобус, что ли?
Дама с Серьгами выдернула штепсель из ноздрей стенной розетки, цокнула кипятильником, ложечкой, колечком, браслетом, очечником, каблучком. Царапнула Бородина иголкой, осторожно хлебнула медового чаю, округлила бедро, закусила губу, нахохлилась:
- М-да, вы правы. Звук несколько приглушен. Пожалуй, даже слишком приглушен. В сущности, его практически нет! Я немедленно поставлю сначала! Да-да-да-да, эту же запись немедленно еще раз в комнату номер двести! То есть двести пять! И непременно прибавлю громкость. Извольте!
- И будьте любезны, уж дайте мне время, чтобы Дойти до второго этажа. Знаете, я так вымоталась с этим чер... с этим квартетом! Как-то у вас криво и страшно неудобно все тут устроено, если честно!
- Сударыня, - Дама плеснула серьгами, - у нас здесь устроено ровно так, как должно! А кроме того, иначе и быть не может!
"Зазеркалье! - сердилась м-ль С., дробно топоча по лестнице. - Королевство абсурда! Заповедник перевернутой логики! Дряхлая консерватория, увитая проводами: идея дерзкая и бессмысленная!"
- Лехин, быстро колись про трубача с флейтистом, в последний раз мимо тебя бегу, больше уж не свидимся!
- Э-э-э, кудрявая, ты думай, думай.
- Лехин!!!
- Ну-ну, не рычи. - Лехин скомкал расплющенный трубой рот, прочмокал несколько мелких поцелуйчиков, прищурился. - От трубача, кудрявая, меньше свисту! Вот и вся разница.
- Забодай тебя, Лехин, корова! С какой ерундой ты пристаешь к девушкам!'
- Хо! Шоб хоть раз не сработало, так ни разу!
М-ль С. вспомнила, что в туалетной дискуссии среди прочих присутствовала тема "Лехин и всепрощение". На повестке дня стоял вопрос: "Почему Лехину хочется простить все и сразу? И кто положит конец этому безобразию?"
- Вячеслав Лехин, вы - самоуверенный болван!
- Ты, кудрявая, обзываешься, а у меня вон для тебя пирожок с капустой припасен. Жуй давай. Питайся. Умная больно.
- Все, Славка, спасибо за пирог, я помчалась! У меня там...
- Ну я в курсе. У тебя там Бородин. Зачет по физкультуре принимает. Бег по лестнице трусцой.
- Чей-то трусцой? Галопом!
- Эт ты, кудрявая, себя со стороны не видела.
Коридор второго этажа оглушил м-ль С. уже на первых метрах. Тяжелой командорской поступью по второму консерваторскому этажу шагал разъяренный квартет Бородина. Изумленные профессора высовывали носы из-за дверей. Оконные стекла бились в ознобе. Красные конки на Театральной площади конфузливо тормозили, жалобно тенькая колокольцами. В классной комнате номер двести пять истово орали и гудели репродукторы. Отзываясь на виолончельный стон, трещали кирпичи в могучей стене. Контуженые клопы выпадали из розовых лепестков старинных обоев. Посреди комнаты стоял ошарашенный балалаечник.
- Что... этоооо? - крикнул балалаечник.
- Это... это... Бооорооодин!
- Чтооо?
- Ква... квартеееет этоооо!!!
- Ааааа... Немногоооо громкоооо, даааа?
В этот самый миг капсула гремучего бешенства раскололась в запыхавшейся душе м-ль С. Гневное пламя охватило девицу. Полоснув балалаечника взглядом, припасенным для Вальпургиевой ночи, м-ль С. полетела на чердак с простой целью: убить, испепелить, развеять. Обидчик должен быть уничтожен: больно и навсегда. Даме с Серьгами оставалось жить несколько безмятежных, не так уж и нужных ей совершенно лишних минут.
На третьем этаже, сменив Лехина, курила пахитоску восхитительная Гаянэ Арутюновна Казарян, консерваторский архивариус, знаток мифов, легенд, историй и баек. Лучшая из казаряновских легенд повествовала об оперном басе Пашуке, которому довелось экзаменоваться в игре на рояле. Бас Пашук твердо знал, что исполняемый им номер следовало открыть тревожной нотой ре, двадцать пятой клавишей, если считать слева, но несколько запутался в ее поисках.
- Голубчик, что же вы не начинаете? - прошамкал член почтенной комиссии. - Смелее, смелее, не боги горшки...
- Вот найду ноту ре, тогда и начну! - рыкнул легендарный Пашук.
"Ха-ха-ха!" - смеялись над горемычным Пашуком консерваторские первогодки; "Ц-ц-ц!" - смеялась Гаянэ Арутюновна над первогодками, играя кистью шали и выдыхая дым гористым ахматовским носом.
В Петербургской консерватории водились дамы утраченной ныне породы. Одной из таких дам меж тем была и приговоренная к казни Дама с Серьгами.
Дыша огнем, м-ль С. пролетела мимо Гаянэ Арутюновны ("здрассссть!") и ворвалась в граммофонную каморку.
Дама из каморки к тому моменту бессовестно исчезла. Трон ее был занят уютным круглым дядечкой самой мирной внешности. Хоженые ботинки, рубчатый вельвет, рыжий чай в стакане. Мягкое, тихое, ^ смутно знакомое лицо.
- До каких пор вы собираетесь надо мной издеваться? - завопила обезумевшая мадемуазель. - Это не сервис, а китайская пытка! Сколько, я вас спрашиваю, должен человек бегать с чердака на второй этаж и обратно, чтобы послушать одну-единственную пластинку? А? Нет, я спрашиваю! Нет, вы скажите!!!
Сказать дядечка ничего путного не мог, перепугался, вскочил, растерянно уткнулся в молчаливо кружащиеся граммофонные диски.
- Простите, а что вы слушали? Я, видите ли, не в курсе...
- Я не слушала! Я страдала! Я бегала как сумасшедший конь. В смысле лошадь. Туда-сюда, туда-сюда... То слишком громко, то слишком тихо, то слишком рано, то не в ту комнату... Да! Это моя пластинка! Это мой квартет! В смысле Бородина.
- Бога ради, не волнуйтесь... Я сейчас все исправлю, я обещаю, я сейчас же... еще раз... пожалуйста, не волнуйтесь...
- Поздно! Нет, ничего теперь не надо мне! - метнула м-ль С. в растерзанного дядечку свой лучший, свой самый болезненный, самый горестный, украденный из саквояжа Вертинского, черный отравленный дротик. Ваши пальцы, так сказать, пахнут ладаном. Точка!
Покончив с врагом, м-ль С. чохнула каморочной дверью, нахмурилась, хмыкнула, принюхалась. Острый запах внезапно вспотевшей совести, как известно, свойственен успешно отмщенным дуэлянтам. Ну и ладно. Ну и пусть. Хотя, правду сказать, непричастность дядечки к Бородинскому сражению была очевидна. Невинная случайная жертва. Пришел, бедняжка, чаек попить, отдохнуть... И лицо какое-то знакомое.
Совершенно точно знакомое.
Не раз виденное.
Где?
Гаянэ Арутюновна только-только придушила окурок о гипсовый локон урны, когда у м-ль С., открывшей было рот для мимоходного слова, подкосились ослабевшие ноги. Вздорная девичья память выкинула наконец, как фокусник выкидывает из колоды задуманного короля треф, портрет минуту назад обруганного дядечки - с подписью, взгляните-ка, прописью: Он. Тот самый. Последний из титанов. Величайший пианист из живущих. Абсолютный гений. Икона Петербургской консерватории. Непостижимый. Недостижимый. Человек-Вселенная.
- Что случилось? В городе красные? - спросила Гаянэ Арутюновна.
- Я--, я сейчас нахамила... самому NN нахамила. Ой, как стыдно! - Перегретой парафиновой свечкой м-ль С. осела на ступеньку.
- Деточка, зачем же вы это сделали?
- Я его не узнала!