Все дело в том, что мадам А. составила чрезвычайно эффектный и замечательно хитроумный план, в соответствии с которым мсье и мадам А. прилетают в Париж и ныряют в метро; затем, вынырнув, мсье с чемоданом отправляется в отель, в то время как мадам, сумасшедшая дура, экзальтированная истеричка, мчится на вокзал, к часовому германскому поезду, выхватывает из рук кассира билет, едет, едет, четыре часа едет, дремлет, грезит, но не спит, да-да, обещаю, нет, не просплю этот ваш, хорошо, этот мой Маннхейм, поезд прибывает, я пью кофе, в пять двадцать подходит электричка, сажусь, через сорок минут я на месте, вэ-э-э... в Лю... как его, в Людвиг-што-то-там, заселяюсь в гостиничку у вокзала, моюсь, переобуваюсь - и еще иду пешком двадцать минут. Я проверяла по карте. В восемь на месте.
В полночь ложусь спать.
Утром возвращаюсь в Париж.
Ну пожалуйста, мне очень надо, всеми святыми, это же любовь моей жизни, практически страсть, нет, не идиотизм, хорошо, идиотизм, учтите, мсье А., вам зачтется (палец в небо), вы попадете куда надо, а мне гореть в аду, да, я согласна, да, ужасное транжирство, абсолютная глупость, ну пусть, ну пусть, ну пусть я туда поеду, да?
ПРЕЛЮДИЯ № 1. ALLEGRO GIOCOSO
***лет назад мадам А., вернее, тогда еще мадемуазель С., была так хороша собой, что всякий прохожий останавливал на ней взор, поворотясь; извозчики стегали изумленных коней, неистово свистели городовые, разгоняя зевак, и падали замертво перелетные гуси. Трепетное сердце м-ль С. алкало восторгов, упоений и безумств, много-много безумств, таких, чтобы с бряцанием шпор, щекотаньем усов, с жарким и влажным шепотом, долгим карим взглядом... Отчего выходило, что безумства должен был совершать известный актер М-ов в образе ротмистра Минского. М-ль С. было восемнадцать.
В тот интересующий нас день девушку терзали скучные академические нужды в лице выдающегося русского композитора А. П. Бородина, чей Второй квартет трепетная консерваторка должна была прослушать буквально нынче, никак не завтра. В связи с чем м-ль С. и поднялась под купол храма музыки, на чердачный этаж Петербургской консерватории, в каморку Дамы с Серьгами.
Дама с Серьгами, тонкая и хрупкая, служила хранительницей новейшего чуда техники: граммофонов и граммофонных пластинок. В ушах Дамы покачивались пушистые серьги, сделанные из чьего-то меха. Вероятно, то был мех бодливого глупца, упрямо отрицавшего величие граммофонной звукозаписи.
Ритуал прослушивания пластинок в Петербургской консерватории был составлен людьми, знающими толк в инквизиции. Проситель, возжелавший музыки, должен был самостоятельно найти место для духовной услады, блуждая по долгим консерваторским коридорам, приоткрывая старинные двойные двери в поисках гулкой, остывающей от музицирования классной комнаты, в которой нечаянным образом никого нет и только сизые голуби воркуют на жестяном карнизе под хмурым взглядом косматого Рубинштейна в бронзовых рюшах. Конечно, удача не улыбалась просителю, и лучшее, что он находил, - это комната, скажем, двести пятая, где бил по струнам очумевший от усердия балалаечник. С этого безымянного, случайно обнаруженного балалаечника бралось твердое обещание в скорейшем времени отправиться на перекур и перекус.
Далее любителю квартетов следовало застолбить балалаечное место доступными средствами. Сорванные с тела одежды, распахнутые драные ноты, угрожающие записки, рыжий дирижер Сойкин, энергично махавший ручищами в конце коридора и потому призванный под ружье, - все, решительно все шло в ход. Пометив территорию, проситель карабкался по стертому мрамору в каморку Дамы с Серьгами, заказывал пластинку номер тысяча четыреста шестнадцать "бэ" к прослушиванию в аудитории номер двести пять и кидался в обратный путь, к рыжему постовому Сойкину, к смятым одеждам и расхристанным нотам. Слушать музыку.
- Будьте любезны, уточните название! - останавливала просителя Дама с Серьгами, вытягивая конверт с пластинкой за ушко. - Итак! - улыбалась Дама с Серьгами, виртуозно пронзая граммофонным штырьком интимную пластинкову дырочку. - Извольте! - говорила Дама с Серьгами, запуская стальную иглу в черное виниловое тело.
Избранная музыка убегала из каморки по невидимым нитям - прочь, прочь, далеко вниз, через пролеты, этажи, рояли, клавесины, сквозь фаготный сип, скрипичные трели, тромбонный рев и сигаретный смрад, мимо поющих, мычащих, стучащих во всех углах и на всех лестничных пролетах, - туда, & туда, в заветную комнату, в тайный угол, арендованный у наконец-таки - ура! ура! - оголодавшего балалаечника. Проситель кидался музыке вслед, впадал в аудиторию и... и!., и!!! взвывал от досады.
Дама с Серьгами славилась сказочным коварством. Никто и никогда не мог с первого раза опередить ее "Извольте!" Шесть горьких секунд проситель осознавал, что трапеза давно началась, что отзвучали уже и вкусное начало, и деликатная середина, и что надо немедленно, срочно, галопом мчаться наверх, просить, умолять, сначала, пожалуйста, только погодите немного, помилосердствуйте, дайте минутку, три минутки, видите ли, я на втором этаже, комната двести пять, всего на полчаса, просто катастрофа, да, всё, всё, бегу!
- Уточните название, будьте любезны!
- Бородин. Квартет номер два. Пластинка тысяча четыреста шестнадцать. "Бэ". Аудитория двести пятая. Три минуты на добежать.
- Извольте!
М-ль С. пребывала в никудышной форме. Вялый цветок, один из сотен в консерваторской оранжерее.
Тем не менее, шлепая через ступеньку и беспорядочно дыша, м-ль С. вполне поспевала если не к самому началу квартета, то уж всяко к концу первой страницы. Не на тех напали, госпожа с мохнатыми серьгами! На третьем этаже, правда, вышла заминка. Трубач Лехин, видя ученую девицу, прервал зычную фанфарную руладу вопросом океанической глубины:
- Эй, кудрявая, вот ты знаешь, например, чем трубач отличается от флейтиста?
- Иди в баню, Лехин! У меня там квартет в двести пятую едет...
Однако в двести пятой было тихо. Ворковали голуби. Ковырял в носу дирижер Сойкин.
- Ну, друг Сойкин, спасибо. Если что, так и знай. Для тебя - лягу грудью там, где скажешь.
Ушел Сойкин, упорхнули голуби.
Появление Бородина с квартетом затягивалось. М-ль С. сидела на столе, прикрыв глаза, качала ногой и слушала мерный скрип чулка в потемках шерстяной юбки. Квартета не было. Не было ни скрипок, ни виолончели с альтом, ни филармонического кашля, добросовестно записанного на граммофон, - ничего; лишь бронхиальный Бах из груди тяжко сопящего баяна за стеной да кичливые куплеты Эскамильо откуда-то сверху. Немые репродукторы со стены угрюмо напоминали о скором возмездии в лице наевшегося балалаечника. М-ль С. вздернулась, встрепенулась, прикнопила к двери записку "Люди! Занято! Кто войдет - тот будет проклят!" и поскакала на чердак.
- Ну так чем же? Трубач от флейтиста?
- Лехин, у флейтиста по утрам трубы не горят!
- Ха-ха. Не горят... Ответ не засчитывается. Думай, кудрявая!
Лехин подбивал клинья подо все женское. Сердце Лехина было большим и теплым. Свободное от дудения время Лехин посвящал утехам. Утешался Лехин обильно, безотказно, с неиссякаемой мощью античного героя; для всякой женской твари находил он доброе слово. Более прочих Лехину давались пугливые библиотекарши и миниатюрные корейские скрипачки. Гардеробщицу бабу Машу называл Машенькой, в связи с чем был подозреваем в ужасном. Лехинские похождения бурно обсуждались посетительницами центральной туалетной кабинки в западном крыле второго этажа. В целом, Лехин был положительно рекомендован, особенно в той ветви эпоса, что записывалась справа от дверной ручки.
- Вы знаете, мне страшно неловко, но Бородин до двести пятой не дошел. Совсем.
- Позвольте! - Дама с Серьгами переломила пчелиную талию, поднесла к глазам очки со сложенными лапками. - Позвольте, Бородин был направлен в две... двес... в четыреста пятую аудиторию согласно вашему заказу!
- То есть как в четыреста пятую?! Там же сегодня Смирницкий!
Унылую лекцию доцента Смирницкого м-ль С. в настоящий момент как раз прогуливала. Консерваторка мстительно усмехнулась, смышленую ее головку озарило видение, в котором мажорные голоса бородинского квартета врывались свежим ветром в кислый воздух лекции по психологии. ("Зигмунд Фрройд по этому поводу...") Доцент Смирницкий произносил фамилию венского фокусника, грассируя и йокая на ложно-немецкий манер. Холеный Зигмунд в трактовке Смирницкого представлялся выжившим из ума Сигизмундом-барахолыциком, продавцом непристойных открыток, гаданий и копеечных сонников на воскресном базаре. Доцент Смирницкий доверял Сигизмунду всецело; Сигизмундово учение казалось доценту универсальным, как карточная ворожба, щекотливым, как пикантный анекдот, и целительным, как те таблетки, которые доцент Смирницкий должен был принимать, но не принимал из упрямства. Студенты безмерно раздражали доцента Смирницкого своим присутствием.
Что касается м-ль С., то она еще месяц назад была поймана за изготовлением пасквиля "Психологический портрет Смирницкого. Вид сзади". Перспективы у м-ль С. были самые незавидные, однако наперед скажем, что все вышло к лучшему, поскольку уже в начале зимы обострившееся расстройство психики выкосило доцента Смирницкого из консерваторского расписания.
- Так они там что, до сих пор у Психа... у Смирницкого играют?
- Нет. Уже выключила.
- Хм... Мне бы этот квартет теперь в двести пятую. Пожалуйста. Только дайте время на добежать!
"Черт знает что! - думала м-ль С., прыгая по ступеням. - На такую фигульку - и столько сил!"
- О, кудрявая, ты прям зачастила. Ну так как там, насчет трубача и флейтиста?
- Вот ведь пристал! Трубача, Лехин, в конной атаке убивают первым!
- О господи...