Всего за 199 руб. Купить полную версию
Проводив их, Ибрагим не стал возвращаться в столовую - поднялся в номер, и здесь его ждал очередной, на этот раз горький сюрприз. Сумки Гума на месте не оказалось, в стенном шкафу тоже было пусто. Его растерянный взгляд пробежал по кровати, стулу и остановился на столе. На нем белел клочок бумаги, вырванный из блокнота. Он склонился над ним, и перед глазами заплясали строчки, написанные торопливой рукой:
"Ибо, извини, что не смог дождаться. Уезжаю под Верхнюю Эшеру. До встречи на фронте! Гум".
"До встречи на фронте!" - эта короткая фраза друга подняла в душе Ибрагима бурю противоречивых чувств.
"Как?!.. Почему без меня?" - терзался он, и в разыгравшемся воображении рисовалась картины одна ужаснее другой.
Добродушный балагур Гум, до этого дня не державший в руках даже рогатки, оказался в самом пекле войны. Верхнюю Эшеру день и ночь "утюжила" грузинская авиация и артиллерия. После налетов там, казалось, не могло уцелеть ничего живого. Война никому не делала снисхождения, и на ее безжалостных весах жизни обстрелянного бойца и зеленого новобранца имели одну и ту же цену. Кровавый Молох безжалостно пожирал и тех и других.
Ибрагиму уже чудился выматывающий душу и вгоняющий в землю вой мин. В ушах зазвучали стоны и крики раненых и умирающих. Не находя себе места, он метался по комнате и всем своим существом рвался туда - к Гуму, на обрывистые берега Гумисты.
"А если тебя убили?!" - От одной этой мысли ему стало не по себе, и нервный спазм перехватил горло. Холодные, мрачные стены давили подобно невидимому прессу, ему было невыносимо оставаться здесь. Горечь и обида гнали вперед и, поддавшись порыву, он выскочил в коридор, скатился по лестнице и остановился на берегу, когда волна окатила фонтаном соленых брызг.
У ног тревожно рокотал морской прибой, пронизывающий северный ветер наотмашь хлестал по лицу, в кроссовках хлюпала вода, но он ничего не чувствовал и не замечал и, словно лунатик, метался по набережной. Ему приходилось разрываться между жестоким выбором: службой в охране Владислава Ардзинбы - того человека, к кому стремился, с кем мечтал быть рядом, и верностью старой дружбе.
В номер он возвратился с твердым намерением при первой же встрече с Кавказом сообщить о своем решении - немедленно отправиться на фронт и там присоединиться к Гуму. Но на следующий день ни утром, ни в обед Кавказ не появился, тогда он решил действовать сам. Комендант, немало повидавший на своем веку, в глубине глаз которого пряталась затаенная грусть, терпеливо выслушал. Он не знал ни турецкого, ни абхазского, но по горящим глазам Ибрагима понял, чего тот хочет, и пообещал включить в ближайшую команду добровольцев, отправляющуюся на гумистинский фронт. Приободрившись, Ибо возвратился в номер и принялся паковать сумку. За этим занятием его и застал Кавказ. Пришел он не с пустыми руками, за плечами висел туго набитый рюкзак. Ибрагим вяло пожал ему руку и, пряча глаза, не решался сказать главного. От проницательного взгляда Кавказа не укрылось его состояние.
- Ибо, что случилось? - насторожился он.
- Я… Я решил… - пытался тот найти нужные слова.
- Чего решил?! Все уже решено!
- Гум ушел на фронт, - убито произнес Ибрагим.
- С кем?
- Не знаю.
- Куда?
- Под Верхнюю Эшеру.
- В чей батальон?
- Если бы я знал, - глухо произнес Ибрагим и положил на стол записку Гума.
Кавказ прочитал, все понял и, смягчившись, сказал:
- Не переживай, с ним все будет нормально, там сейчас тихо. Завтра узнаю, где воюет.
- Вот-вот! Он воюет! А я… - И тут Ибрагима прорвало: - Он на Гумисте, а я здесь в столовке подъедаюсь!.. Я… Я трус!
- Трус?! Перестань молоть ерунду! Трус сидит у камина, а ты здесь! Ты настоящий боец! - пытался переубедить его Кавказ.
- Боец!.. Боец - это Гум, а я… - Ибрагим потерянно махнул рукой и отвернулся к стене, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.
Кавказ нахмурился и решительно отрезал:
- Все, Ибо, хватит сопли распускать! Война еще не закончилась и на твой век хватит!
Сбросив с плеч рюкзак, он распорядился:
- Переодевайся, и поживее! Через пять минут жду в машине! Пора начинать службу!
- Ибрагим не шелохнулся и с трудом выдавил из себя:
- Я… Я, наверное, не смогу.
- Что-о?! Ты что несешь?! Что я скажу Владиславу Григорьевичу?! - опешил Кавказ.
Ибрагим страшился оторвать взгляд от пола и упрямо твердил:
- Я решил. Я еду на фронт к Гуму! Я еду…
- На фронт?.. А мы что, по-твоему, здесь штаны протираем?!
- Прости, Кавказ, но я… - лепетал Ибрагим.
Тот сурово сдвинул брови, ничего не сказал и тяжело опустился на жалобно скрипнувший стул. В наступившей, казалось, звенящей от напряжения тишине стало слышно, как под порывами ветра в соседнем номере жалобно дребезжала распахнутая форточка, а неисправный кран в душевой отзывался приглушенным клекотом.
Ибрагим съежился, ожидая град упреков, но прошла секунда, за ней другая - и ничто не нарушило этой, вдруг ставшей для него невыносимо долгой паузы. Он вздрогнул, когда рука Кавказа коснулась плеча, и поднял голову. Их взгляды встретились, и из груди Ибрагима вырвался вздох облегчения. В печальных глазах друга не было и тени упрека. Потеплевшим голосом он сказал:
- То, что на фонт рвешься, молодец! Значит, я в тебе не ошибся. Повоевать ты всегда успеешь, а теперь поговорим спокойно.
Ибрагим обмяк и присел кровать. Кавказ пробежался по нему внимательным взглядом и, словно примеряясь к разговору, спросил:
- Ибо, ответь, нет, не мне, а самому себе на один вопрос: почему ты рвешься на фронт?
- Как - почему?! Я приехал воевать, а не в тылу отсиживаться!
- Та-а-ак. А мы что, по-твоему… - и здесь глаза Кавказа потемнели, - в охране Владислава Григорьевича с жиру бесимся?
- Ну что ты! У меня и в мыслях такого не было! - смешался Ибрагим.
- Было или не было - не в том дело. Ты полагаешь, что только Гум жизнью рискует, а в тылу, в охране, жизнь - малина: жрать от пуза и пить в три глотки. Так ведь? Говори как есть!
- Ну зачем так, Кавказ?!
- И все-таки считаешь, что тут "теплое место", - с горечью произнес он, его лицо затвердело, а в голосе появился металл: - Да, на фронте смерть ходит рядом! Да, каждый день на Гумисте умирают ребята. Но не только там, а и в Афоне и Ткуарчале гибнут люди.
- Но на фронте я хоть какую-то пользу принесу, а тут что?! - выдавил из себя Ибрагим.
- Пользу, говоришь? А какая польза от смерти? Разве сюда едут умирать?
- Нет, конечно, но если надо, то продать жизнь подороже, а не подохнуть, как баран, под дурной бомбой.
- Продать жизнь? А кто знает ей цену? Кто?!
Вопрос, похоже, Кавказ задавал больше самому себе. Годы службы в турецком спецназе для капитана Атыршбы сложились в одну бесконечную череду боевых операций и боев в Ираке и Афганистане, которые оплачивались только одной ценой - жизнями врагов и товарищей. Он давно уже мыслил сухими цифрами безвозвратных потерь и невосполнимого ущерба противнику. Но здесь, на родине предков, рядом с наивными романтиками и необстрелянными мальчишками, готовыми без колебаний умереть только за одно слово - "Абхазия", он, давно задолжавший смерти, может быть, впервые за все время так остро ощутил цену жизни и с непривычной мягкостью произнес:
- Ибо, с жизнью, а тем более своей, нельзя легко расставаться. Никому не дано определять ее цену!
Ибрагим молчал, не зная, что ответить, и за него сказал Кавказ:
- Нет и не будет таких весов, на которых можно измерить пусть одну, даже самую маленькую человеческую жизнь. Господь так устроил мир, что мы приходим в него для того, чтобы, когда придет время, передать ее другому. Мы даем жизнь детям, а они - нашим внукам. Но сегодня, - и в его глазах появился стальной блеск, - мы не вольны распоряжаться своими жизнями, они принадлежат только ей - Абхазии!
- За нее я и приехал воевать, и потому… - снова оживился Ибрагим.
- Говоришь, за Абхазию? А чем она является для тебя? - перебил Кавказ.
И этот, казалось бы, простой вопрос, на который Ибрагим давно дал себе ответ, здесь, в самом сердце Абхазии, где полтора столетия назад Арсол, Коса и Гедлач Авидзба, не щадя себя, сражались за ее свободу, снова поднял в душе юноши бурю чувств. За два последних дня ему пришлось пережить столько, сколько не выпадало за предыдущие девятнадцать с половиной лет. В них спрессовались вся его жизнь и память сотен тысяч махаджиров. Он задумался, пытаясь найти ответ: "Действительно, чем там, в далеком Стамбуле и Лондоне, была для него Абхазия?.. Печальной старой сказкой, передававшейся из поколения в поколение?.. Терра инкогнита?.. Прекрасной и несбыточной мечтою?.. Мечтою?!"
- Мечтою! Именно мечтою! - вслух произнес Ибрагим.
- Пожалуй, так! - согласился Кавказ, суровая складка на его лбу разгладилась, а в голосе опять зазвучали теплые нотки. - Недавно для меня, так же как вчера для тебя, она была несбыточной. Но сегодня мы здесь. И пусть мы вернулись не под звуки фанфар, а под грохот разрывов, это уже не важно. Мы дома!
- Дома! - повторил Ибрагим.
- И кто нам его вернул?
- Кто?! Владислав Григорьевич! - вырвалось у Ибрагима, и дальше, не стесняясь своих чувств, он с жаром заговорил: - В Стамбуле и потом в Лондоне мы молились на него. Перед тем как поехать на учебу, я зашел в "Абхазский комитет" и выпросил у Володи Авидзбы портрет Владислава Григорьевича. Потом, в Лондоне, повесил у себя в комнате. Что тут творилось! Ребята к нам, как в мечеть, ходили. Он стал для нас всем!