Возле разменной кассы Коломяжского ипподрома
Сама же церемония открытия сезона неизменно была "гвоздем" петербургского сезона. "К этому дню начинают готовиться задолго: изучают фаворитов, совещаются с местными знатоками-спортсменами и "отметчиками", копят деньги для тотализатора, шьют летний костюм, - говорилось в мае 1913 года в "Петербургской газете". - Надеясь на милостивую погоду, тьму разных удовольствий и выигрыш, петербуржцы устремляются в Коломяги полные веселья. Но уже в самом начале настроение начинает портиться, а к концу скачек все уезжают в глубокой меланхолии: "Все проиграно!". Погода не вполне оправдала надежды, каждая скачка уносит часть содержимого кошелька и, как всегда, из года в год петербуржец разочарован и находит, что тотализатор куда хуже Монтекарло".
"Удельный ипподром принарядился и приукрасился, - сообщал журнал "Спорт" об открытии скакового сезона. - Публика приливает широкой волной, проникает через турникеты и разливается по трибунам и ложам. В трибунах тесная толпа зрителей, а навстречу эффектно глядят два ряда лож с нарядными и хорошенькими женщинами. Красивую картину представляет эта разряженная жизнерадостная толпа, среди которой много дам в цветных туалетах. Кто явился полюбоваться лихой скачкой любимых ездоков-охотников, поглядеть на кровных скакунов, а кто пришел попытать счастья в игре на тотализаторе".
Действительно, именно ставки на тотализаторе особенно привлекали публику на городские ипподромы. Инициатива устройства тотализатора в России принадлежала Царскосельскому скаковому обществу и, в частности, графу А.Н. Нироду, привезшему из-за границы счетчик и демонстрировавшему его вначале для лиц из высшего света. Первый билет в тотализатор приобрела супруга царского наследника - будущего императора Александра III.
Впервые тотализатор появился в России 8 августа 1876 года. В первый год появления тотализатора игроков было мало, и ими было поставлено всего на 651 рубль, а общий доход от тотализатора за первые шесть дней его существования составил лишь 30 копеек. А к августу 1911 года, когда тотализатору в России исполнилось 35 лет, его доход составил уже гигантскую по тем временам сумму - 65 миллионов рублей. Она образовалась из десятипроцентного отчисления в пользу общества конного спорта с каждого рубля, внесенного игроками в тотализатор. Общества конного спорта, особенно в Москве и Петербурге, буквально озолотились за счет этой "игрушки для взрослых детей".
Современники неизменно сетовали, что на ипподромах всепоглощающий дух наживы постоянно входил в противоречие с "чистым" спортом. Выражалось это прежде всего в тотализаторе, превращавшем спортивное состязание в азартную игру. "Менее интересной и более дорогой забавы человечество не выдумывало..." - возмущался в "Петербургском листке" В.О. Михневич, говоря о несомненном вреде тотализатора - источника легкой наживы и иллюзорного представления о том, что игрой можно заниматься, как делом.
Сам император Александр III признал тотализатор большим злом, и в 1906 году Царскосельский ипподром сделал даже попытку отказаться от него, предоставив поле джентльменским скачкам. Однако, по оценкам публики, они оказались "скучными", и уже в 1907 году тотализатор вернули. Впоследствии вопрос о закрытии тотализатора в России несколько раз поднимался в правящих сферах, а в 1908 году рассматривался в Совете министров.
На следующий год эта тема обсуждалась в финансовой комиссии Государственного совета при определении сметы Главного управления государственного коннозаводства. Как выяснилось в прениях, большинство участников совещания было настроено резко против тотализатора. Рассмотрев всю историю борьбы против этой "вредной игрушки", финансовая комиссия пришла к выводу: "Игра на тотализаторе является видом азартной игры, вносящей в население разорение и развращающей его в нравственном отношении, ввиду чего тотализатор следовало бы упразднить".
"Кто знаком ближе с беговым спортом, тот отлично понимает, как трудно иной раз выиграть, особенно в Петрограде с его верстовым ипподромом с крутыми поворотами, которых, как известно, большие лошади не любят, - говорилось в одной из книг середины 1910-х годов, посвященных скаковому спорту. - Но есть среди посетителей бегов тысячи, даже десятки тысяч людей, которые только из-за того ходят на бега, чтобы выиграть, играя в тотализаторе. Эти люди не имеют ни малейшего понятия ни об экстерьере, ни о происхождении, ни о разновидности характера отдельной лошади. Для этих игроков существует только номер взятого билета, если лошадь выиграет, иной раз случайно, то наездник, значит, хорош, если же проиграет, значит, он плох, и они открыто выражают свое неудовольствие".
"Публика в Риме требовала "хлеба и зрелищ", у нас же она, очевидно, требует "зрелищ и азарта", - замечал один из спортивных обозревателей того времени. - В угоду азарту страдает дело конного спорта. Разобраться здесь, что важнее, спорт или азарт, трудно, но я все же склонен думать, что тотализатор".
Сколько ни сетовали любители конного спорта на громадный вред тотализатора, превращающий скачки в подобие азартной игры в казино, - когда речь заходила об интересах скаковых и рысистых обществ, деньги были превыше всего. А потому, несмотря на протесты публики, тотализатор продолжал процветать.
"На скачках - царство тотализатора! - восклицал в июле 1900 года обозреватель "Петербургского листка". - Коломяжский ипподром - это не скачки, а какое-то тото-лечебное заведение для приема тотализаторских ванн и душей. Тотализаторы растут как грибы. Куда ни взглянуть - везде тотализатор, куда ни повернуться - непременно окажешься у будочки ординарной, двойной или тройной. Спереди - тотализатор. Сзади - тотализатор. В середине здания - тотализатор. В проходах - тотализаторы. В первом этаже - тотализатор, и во втором этаже тоже. Взобрались на крышу. Ба! И на крыше тотализатор!!! Единственное место, где еще нет тотализаторов, - это в водосточных трубах и в щелях на полу!"
Еще один тотализатор действовал за пределами ипподрома, точнее, за его забором. Огромная толпа сквозь щели с затаенным дыханием следила за скачками. "Здесь азарт чувствуется еще сильнее, чем на трибунах, - замечал современник. - Это и понятно: на лошадей заборная публика ставит последние деньги, заработанные тяжелым недельным трудом. Здесь свои букмекеры, свои ставки. Собирают по мелочам, но в результате выигрывают лишь немногие, ловкие дельцы, а все остальные проигрываются до последней копейки. Многие являются с закуской и выпивкой и тут же на земле, во время перерыва в скачках, устраиваются пикники".
Столпотворение публики на ипподроме газетчики метко окрестили "скаковым митингом". "Скачки - пульс летнего Петербурга, - писала "Петербургская газета" в начале июня 1913 года. - Кто причисляет себя ко "Всему Петербургу" и веселящемуся мирку, тот непременно бывает и на скачках. На ипподроме все дышит протестом против летнего затишья, которого в сущности и нет". Одним словом, публика устремлялась на Коломяжский ипподром, чтобы еще раз попасть в "объятия тотализатора" и облегчить свои карманы.
На Коломяжском ипподроме. Фото 9 июня 1913 г.
После окончания скачек вереница элегантных экипажей отправлялась от Коломяжского ипподрома на острова и по направлению к модным ресторанам. Однако современники жаловались, что простым зрителям, не принадлежавшим к светскому обществу, деваться после скачек некуда. "Публика, с большим удовольствием посещающая Коломяжский ипподром, по окончании скачек остается буквально в безвыходном положении - среди поля, - сетовал обозреватель "Петербургского листка" в фельетоне, опубликованном летом 1893 года. - Идти пешком - далеко. Ехать на извозчике - удобно, но за ними надо идти пешком чуть ли не в Коломяги и меньше чем за рубль они не желают везти даже до Строганова моста".
"А большой мне антирес ехать дешевле?" - спрашивали извозчики в Коломягах и отказывались везти любителей скакового спорта в Петербург. "Не найдет ли всегда столь любезное к публике скаковое общество какое-нибудь средство придать извозчикам антирес ехать дешевле, - замечал обозреватель "Петербургского листка", - или, по крайней мере, не заставлять публику гулять за версту в поисках за извозчиками".
Коломяжский ипподром существовал до самой революции, неизменно привлекая огромное количество публики, и прекратил свое существование вскоре после революции: трибуны разобрали, а оставшиеся постройки в 1920-1930-х годах использовались под овощные склады Ленинградского союза потребительских обществ.