- Вполне достаточно. Выходит, раньше пяти отсюда не вырвешься… Чего от меня немцам надо, не знаешь?
- Представители торговых фирм. Интересуются вопросами сбыта.
- Господи, было бы чего сбывать.
В своем кабинете Певунов несколько минут просидел за столом, тупо уставясь на календарь-еженедельник производства Внешторга.
Потом позвонил своему заместителю.
- Привет, Василий Василич! Голова не болит?.. Это хорошо. Ты это… немцы к нам приедут после обеда, подготовь какие-нибудь материалы поэффектней. Да, надо их, наверное, угостить, а? Ну, кофе, фрукты. Я думаю, досточно? В общем, возьми это на себя, хорошо?
- Будет сделано. А у тебя что, голова болит?
- Болит проклятая. Мигрень.
- У меня тройчатка есть. Принести?
- Не надо. Перетерплю.
Прихлебывая кофе, Певунов нехотя пробежал глазами жалобу на директора универсама Желтакова."…Мы, нижеподписавшиеся, находясь в приемной Желтакова, случайно стали свидетелями его разговора по селектору с товароведом Зайцевой. Зайцева спросила директора, что делать с остатками "одесской" колбасы, которая начала протухать. Желтаков спросил, сколько колбасы осталось, на что Зайцева ответила ему - около двухсот килограммов. Тогда Желтаков распорядился, чтобы колбасу выкинули на прилавок… Мы купили триста граммов этой колбасы и увидели, что она совсем гнилая и может вызвать тяжелое отравление…"
Под жалобой три разборчивые подписи и адреса. "Женщины, женщины, - подумал Певунов. - Не догадались в прокуратуру отправить. Вот было бы хорошенькое дельце".
Вскоре в кабинет вошел Герасим Эдуардович Желтаков, высокий, элегантно одетый мужчина лет тридцати пяти. Вид у него был обиженный.
- Садись, - пригласил его Сергей Иванович. - Давненько не виделись.
- Не по моей вине, - Желтаков уютно расположился в кресле, достал пачку "Мальборо", протянул сигареты Певунову.
- Не отравленные? - спросил Сергей Иванович с испугом.
- Шутите? А мне не до шуток.
- Знаешь, зачем тебя вызвал?
- Догадываюсь. Сумасшедшие бабы телегу накатали.
Певунов разглядывал его с любопытством. Этот молодой человек был из другого поколения, сытого поколения. Образованный, с внушительными манерами, умеющий постоять за себя. По внешности - научный работник среднего звена. Не то что их старая красномордая торговая гвардия, умеющая либо лезть на рожон, либо, в случае явной опасности, ускользать ящерицей меж камней. Ценный кадр, перспективный. И смотри ты, как по-глупому влип! По селектору слишком громко орал.
- Сколько лет директорствуешь, Желтаков?
- Пятый год.
- А гнилой колбасой давно торгуешь?
Желтаков гневно дернулся, на щеках его проступили два симметричных красных пятна.
- Я попрошу не разговаривать со мной в таком тоне.
- Почему?
- Я вам не нашкодивший мальчишка.
Певунов изобразил изумление.
- Тогда простите великодушно… действительно, хм! А скажите, уважаемый Герасим Эдуардович, сколько всего поступило в магазин "одесской" колбасы?
- Полтонны.
- Так. И куда делись триста килограммов? Ведь протухло только двести.
- Триста килограммов продали раньше, - Желтаков не смутился, но красные пятна на его щеках превратились в багровый румянец.
- Это неправда, - мягко заметил Певунов. - Изволили вы соврать, драгоценный Герасим Эдуардович. Я скажу вам, как было дело. Триста килограммов вы распродали своим знакомым и всяким нужным людям с черного, так сказать, хода. А оставшуюся колбасу придерживали на всякий случай. Не тушуйтесь, так многие делают. Явление дефицита диктует и правила его распределения. Верно?
Желтаков молчал, затягивался дымом. Глаза его сумрачно блестели. Певунов вспомнил, что года полтора назад на Желтакова уже поступала жалоба, в которой говорилось о сановном хамстве директора.
- Жалко мне вас, голубчик, - сказал Сергей Иванович. - Такие перспективы перед вами открывались, такую карьеру могли сделать с вашим-то образованием, с вашей мертвой хваткой. И вот - на тебе. Решили тухлятиной травить трудящихся граждан нашего города. Зачем? С какой целью? Неужели не проще было как-нибудь списать залежалый товар. А вы случайно не диверсант, Герасим Эдуардович? Это бы многое объяснило.
Желтаков молчал. Казалось, мыслями он был уже далеко отсюда, где-то в лучшем и спокойном месте, возможно, на берегу быстрой прозрачной речки с удочкой в руках.
- Товарищ Желтаков, ау!
- Вы меня не можете оскорбить, Сергей Иванович. Я слышал про ваши повадки, вы любите потоптаться по живому человеку. Зря стараетесь. Моей вины вы все равно не докажете.
- А совесть? Совесть вас не мучит? Не снятся по ночам холерные бараки?
Желтаков поднял голову и смерил Певунова откровенно насмешливым взглядом.
- Засиделись вы, Сергей Иванович, в начальниках торга. Вам бы в воспитатели детского садика пробиваться.
Певунов охотно рассмеялся, потом взглянул на часы, заговорил в доброжелательном тоне.
- Ладно, Герасим Эдуардович, приятно мы с вами побеседовали, но, к сожалению, время истекло. Теперь так. Я бы, конечно, мог передать жалобу в соответствующие органы, где легко разобрались бы, виновны вы или нет, но я этого не сделаю. Я сохраню этот документ у себя. Понимаете?
- Вполне.
- Все-таки поясню, а то вдруг вы не так понимаете. Если про вас станет известно что-нибудь подобное, пусть даже пустячок какой-нибудь злоумышленный, я приложу все силы, чтобы помочь вам устроиться в этом же магазине подсобным рабочим. Вам, наверное, известно, что я свое слово держу… До свиданья, Желтаков!
- Может быть…
- Не выше подсобного рабочего!
Желтаков выполз из кресла, изящно, как-то по-актерски поклонился и вышел. Тут же в кабинете возникла Зина.
- Ох, ну и прохвост! - сообщил ей Певунов.
- Все, кто работает в торговле, - прохвосты, - авторитетно заметила Зина.
Сергей Иванович отхлебнул кофе, сладко потянулся.
- Зинуля, а мы с тобой разве не в торговле работаем?
- И мы прохвосты.
- Объяснись. Это ведь суровое обвинение.
- Сергей Иванович, дорогой мой, мне вам объяснять? Да вы лучше меня знаете.
- Что?
- Да все, - Зина обвела рукой большой круг, обрисовав масштаб их закулисной деятельности.
- Хорошо, - согласился Певунов. - Мы прохвосты, но тайные и застенчивые. А этот - наглый.
Зина пожала плечами.
Через полчаса Певунов набрался сил позвонить в гостиницу капитану Кисунько. Тот только что проснулся.
- Жив - это главное! - сказал Певунов.
Капитан в ответ глухо пробурчал что-то о вреде излишеств. Сергей Иванович пожелал ему счастливого отдыха и повесил трубку. До обеда он занимался годовым отчетом. В половине первого, когда собрался в столовую, заголосил конспиративный телефон, номер которого знали только близкие люди. Певунов удивился, услышав незнакомый энергичный женский голос.
- Здравствуйте, Сергей Иванович! Это я, Лариса.
- Какая Лариса? - Он, правда, уже догадался какая.
- Ах, мужчины, мужчины! Короткая у вас память. И не стыдно?
Ему не понравился ее слишком фамильярный тон.
- Кто тебе дал этот телефон?
- Ой как страшно! Вы накажете этого человека? Я же не знала, что вы засекречены.
- Что вам нужно, Лариса?
В ответ она звонко, счастливо рассмеялась, отчего у Певунова слегка кольнуло под ложечкой.
- Сергей Иванович, мне просто необходимо поговорить с вами по очень важному делу.
- Говорите.
- Не телефонный разговор. А вдруг нас подслушивают?
Певунов поморщился, беспомощно поглядел за окно. Кусок голубого, растопленного солнцем неба нависал над стеклом, как нарядная занавеска.
- Приемный день у меня - вторник, с двух до четырех, - трубка ответила ему звуком, напоминающим стариковское кряхтенье.
Певунову померещилось, что его ущипнули за ухо.
- Вы меня боитесь, Сергей Иванович?
- Боюсь. Только не тебя, а себя.
- Я буду ждать вас у кинотеатра "Авангард" ровно в восемь.
- Ждите. Это ваше личное дело.
В трубке короткие гудки. Он еще немного послушал. Подумал: "Кто ей все же дал телефон?" А ведь она угадала, чертовка, какое-то подобие страха он ощутил, когда услышал ее голос. Почему? Да потому, наверное, что ни на минуту не забывал о ней со вчерашнего вечера. Набрал номер зама.
- Василь Василич, обедать идешь?
- Иду.
В столовой Данилюк доложил обстановку: все готово к приему зарубежных гостей. На встрече будет присутствовать практикантка из бухгалтерии Леночка Фельблюм, черноокая красотка.
- Для рекламы, - пояснил он. - Красивая женщина помешать не может.
- А что она будет делать?
- Улыбаться и разливать кофе.
Певунов с трудом проглотил несколько ложек борща, с завистью смотрел, как смачно крошил хрящи его зам. Он еще ни разу не видел, чтобы у Данилюка испортился аппетит.
- А все-таки ты зверь, Василь Василич, - заметил с одобрением. - Ведь как ты хрупаешь кости - смотреть жутко.
- Против тебя какой я зверь - собачонка. Сыт, в тепле, вот и счастлив. А тебя тоска грызет, я вижу. Не похмелье, а тоска.
- Может быть, и тоска, - согласился Певунов. - Так это же свойство не звериное, как раз самое человеческое… Тяжело, Вася, на жизнь оглядываться, которая минула, точно камень в омут.
- Еще поживем. Рано нам бабки подбивать.
Данилюк недавно третий раз женился, поэтому, видно, был полон оптимизма.
Певунов поковырялся для вида в шницеле, пожевал немного красной кочанной капустки, острой, как огонь. "Тоска, - думал он, - ишь как просто объяснить. Тоска! А что это такое?"