Нина живо представила Певунова в мини-юбке, прыснула.
- А кто у тебя муж? - спросил Певунов. - Хороший человек? Не обижает? Если чего, ты сразу в суд на него подавай. Это нынче модно. Мужик дома невзначай ругнулся, жена - за телефон, глядишь, и повели сироту на дознание.
- Шутки ваши я не вполне понимаю, - сказала Нина. - Пойду лучше домой.
- Да я тоже собрался. Пойдем вместе.
Неподалеку маячил Сергей Александрович Есенин и с обидой наблюдал, как они на пару покинули гостеприимный Дом культуры.
"Зачем он за мной увязался, да еще выпивши? - раздраженно думала Нина, замедляя шаг, поневоле приноравливаясь к тяжелым, неспешным шагам Певунова. - Ладно, пусть только попробует, полезет, уж я его отбрею, надолго запомнит. За всех девчонок отбрею!"
Она себя накручивала, но истинной злости к Певунову не испытывала, тем более что он вроде и не собирался "лезть", соблюдал приличную дистанцию, хотя улочки, которыми они проходили, становились одна теснее другой.
- Что же это вы молчите, Сергей Иванович? - спросила она с неким даже задором. - Обронили бы словцо, раз уж взялись провожать.
- Ночь больно хороша. Тихо, свежо. Чувствуешь - дышит ночь.
Нина прислушалась. Ничего нигде не дышало.
- Редко вот так-то удается пройтись, - Сергей Иванович словно извинялся. - Крутишься как белка в колесе. Ан и прокрутил лучшие годы. Нету их, тю-тю! Профукал. Однажды очутишься в такой ночи и видишь: жизнь даром прошла. Не вернешь ни денечка. Да если бы и вернуть, что толку. Заново бы профукал. Не тому нас сызмальства учили, Нина. Грамоте учили, огрызаться учили, еще всякой ерунде, а жить не учили.
- А как надо жить?
- Не знаю. По сию пору не знаю. Кабы знать… Да ты понимаешь хоть, о чем говорю?
- Понимаю, - робко откликнулась Нина, подавленная, подозревая какую-то ловушку.
- Вряд ли… Эх, девушка! Думаешь небось: схватит меня сейчас старый боров за белые рученьки и начнет ломать. Думаешь, вижу. Не бойся! Не того боишься.
Певунов почти точно отгадал ее мысли, это поразило Нину. Разговор приобретал какой-то мистический оттенок. Она спросила, знобко передернув плечами:
- А чего надо бояться?
- Себя надо бояться. Только себя. Своего нутра надо бояться. От меня тебя каждый прохожий спасет, а от себя - никто. Внутри нас грызь ненасытная, Нина.
В его голосе и мольба, и угроза.
- Вот мой дом! - чуть не в крик оборвала его Нина. Это был не ее дом, но она юркнула в первый попавшийся подъезд и затаилась там у батареи, чутко прислушивалась к удаляющимся шагам. "Он сумасшедший, - догадалась она. - Он сошел с ума от пьянства и гульбы. Грызь ему какая-то мерещится. Раскрылся. И никто не подозревает, что он сумасшедший. Вот ужасно!"
Дома Нина хотела рассказать обо всем мужу, но почему-то не смогла. Мирон Григорьевич заботливо подливал ей чая, расспрашивал: интересный ли удался вечер? Она отвечала: "Да, было очень весело". С юмором вспомнила о знакомстве с тезкой поэта Сергеем Александровичем, перебрала всякие мелкие происшествия (вроде того, что у Клавки отломился каблук на новых итальянских туфлях), но о Певунове - язык не поворачивался. "А еще что было, а еще?" - неутомимо допытывался Мирон Григорьевич. "Все, - сказала наконец Нина, - больше ничего хорошего не было".
В свою очередь Мирон Григорьевич поделился с ней важной новостью: видимо, его скоро переведут в Москву. Даже не скоро, а ровно через месяц, назначение уже подписано, и квартира в Москве их ждет, осталось сдать здешние дела новому директору. Почему молчал? Не хотел волновать раньше времени, ведь все могло и сорваться… Да, это повышение, если можно считать повышением кабинетную работу в министерстве. Да, он доволен, но боится встречи с бывшей женой… Ну и что ж, что Москва больша, зато мир тесен.
- Ты у меня седой, а рассуждаешь, как ребенок, - попеняла Нина.
- Ты ее не знаешь! - трагически воскликнул Мирон Григорьевич. - Она вездесуща.
- Что она тебе может сделать? Что?
- Мне - ничего, а тебе может.
- Что?
- Оскорбить, унизить, что угодно.
- Это мы еще посмотрим, кто кого унизит, - с достоинством ответила Нина.
На другой день около полудня Нину позвали к телефону. Она сразу узнала голос Певунова.
- Донцова?
- Здравствуйте, Сергей Иванович!
- Нина, я тебя напугал вчера, хочу извиниться.
- Вы меня не напугали. Я вообще не из пугливых.
- Я ведь знаю, это не твой дом был. Ты, наверное, подумала, рехнулся старикан. А я не рехнулся, нет. Просто настроение… Бывает. Видно, от переутомления. А тут - ночь, прелестная девушка, вот и разобрало. Ты забудь обо всем, хорошо?
- Я еще вчера забыла.
Пауза. Певунов покашлял, хмыкнул.
- Ниночка, может, сходим куда-нибудь вместе, а?
- Об этом не стоит и думать.
- Что так?
- Муж у меня ревнивый. Убьет обоих.
- У тебя хорошее настроение. Я рад. Что ж, прости еще раз. До свиданья!
Он повесил трубку. Нина была довольна собой. "Так ему и надо, старому ловеласу. Пусть хоть иногда да утрется несолоно хлебавши". "Прости за вчерашнее"! А то она не понимает, куда он клонит. Слава богу, не девочка, мать троих детей. И муж у нее - не чета Певунову. Ее муж ста тысяч Певуновых стоит.
Она сидела возле телефона, подперев щеку рукой, в извечной позе русских баб. На душе у нее кошки скребли. Вновь возникал перед внутренним взором Сергей Иванович, не тот, который шутил с ней в фойе, и не тот, который провожал ее и нес какую-то околесицу, а тот, каким он стоял на трибуне, унылым голосом произнося казенные слова, обреченный, одинокий. "Что со мной? - испугалась Нина. - Так до беды недалеко. Пожалеешь - полюбишь. Чур меня!"
Весь этот день она была вялой и рассеянной. Под конец смены нелепо повздорила с покупательницей, что с ней редко случалось. Покупательница - пожилая женщина, ярко загримированная, с крупными золотыми серьгами - начала с того, что потребовала показать весь товар, который якобы находится под прилавком. На Нинин вопрос, что ей, собственно, требуется, женщина ответила, что это ее личное дело, которое никого не касается.
- Как же я могу вам помочь, если не знаю, чего вы хотите? - удивилась Нина.
- Ты, милочка, мне не груби! - сразу взъярилась женщина. - Я ведь к директору дорогу найду.
Тут Нина и взорвалась:
- Ступайте, ступайте! По коридору налево. Там же и туалет рядом, если понадобится.
После этого минут пять они безобразно бранились, собрав у прилавка толпу. На помощь Нине прибежала Клавка Копейщикова. Однако покупательница их обоих перекричала и ушла довольная, ничего не купив и обозвав их на прощание ворюгами.
Через несколько дней Нина уволилась с работы, устроила подружкам прощальную пирушку и начала готовиться к переезду в Москву. Хлопот и волнений хватало, а от мужа было мало пользы.
Несвычный к житейским передрягам, ошалевший от сборов, бесконечного нашествия Нининых родственников, Мирон Григорьевич большей частью сидел на кухне, раскачивая на колене четырехлетнего Костеньку и грустно напевая: "Дан приказ ему на запад…"
Наконец подошел день отъезда. Родственники стояли на перроне и махали в окно панамами и платками. Нинин родной брат Михаил, находящийся с утра в подпитии по случаю проводов, лукаво улыбаясь, показывал Мирону Григорьевичу четвертинку. В последний момент прибежала Клавка с букетом гвоздик. Она прорвалась в купе, швырнула букет Мирону Григорьевичу на колени и бросилась к Нине в объятия. Минуты две подружки поплакали, обнимаясь и целуясь. Дети сидели притихшие и серьезные. Костик готовился зареветь.
Нина покидала, может быть, навсегда город, где родилась, покидала родных и друзей, покидала кладбище, на котором похоронены отец с матерью. Поплыли мимо зеленые улицы, невысокие домишки с плоскими крышами, последний раз пронзил небо шпиль радиоцентра. Только в эту минуту поняла Нина, как дорого ей все это. Мирон Григорьевич гладил ее руку, приговаривая: "Ну вот, ну вот, все хорошо!" Она посмотрела на него с благодарностью…
Пройдет много месяцев, прежде чем она привыкнет к Москве, к своей новой четырехкомнатной квартире, к шуму, толчее и неразберихе московской жизни.
3
Утром похмельный, с чугунной головой, Певунов явился на службу. Секретарша Зина, мельком на него глянув, тут же взялась заваривать кофе.
- Что срочного? - спросил Певунов.
Зина ответила не сразу: она могла себе это позволить. Зина работала с Певуновым больше десяти лет, он доверял ей как самому себе. Это была женщина средних лет, некрасивая, с остреньким носиком и маленькой головкой, капризная и циничная. У нее не было ни мужа, ни детей, единственной ее постоянной и болезненной привязанностью был Сергей Иванович.
- Вам не двадцать лет, Сергей Иванович, - сказала она осуждающе, оттопыривая толстую нижнюю губу. - Когда-нибудь вот так накачаетесь и - инфаркт. Это бывает у пожилых загульщиков.
- Бывает, - согласился Певунов. - Сколько угодно случаев. Однако бывает и иначе. У нас в доме один забулдыга вроде меня бросил пить. Знаешь, пил, пил всю жизнь, а потом взял и отрубил. Сразу. То ли совесть заела, то ли деньги кончились, а я так думаю, кто-то его подучил, недоброжелатель какой-то. Короче, завязал он с питьем, повыхвалялся денька три, а через неделю, гляжу, везут уже его закапывать.
- Помер?
- В одночасье. Так что все-таки у нас на сегодня?
Зина, заслушавшись, чуть не прозевала закипевший кофе.
- Минут через десять Желтаков пожалует, вы его вызывали. В пятнадцать встреча с туристической группой из ФРГ. В шестнадцать тридцать - инструктаж. Больше пока ничего.
Певунов потер виски ладонями.