Певунов продрался сквозь колючие заросли и очутился у подножия скалы. Близко она не казалась такой крутой, но склон был сырой и скользкий. Не за что ухватиться.
- Смелее, любимый! - подбодрила Лариса.
Он пополз на четвереньках, пачкая в глине брюки и пиджак. Соскальзывал и снова карабкался, стараясь брать не прямо, а по дуге. Уж совсем возле глаз горели алые лепестки на тоненьких проволочных ножках, но последние метра два оказались совершенно отвесны. Певунов лег на живот. Он впивался пальцами в землю и подтягивался по сантиметру. Еще чуть-чуть. Протянул руку к ближайшему цветку, нерасчетливо дернул и покатился вниз. Перевернувшись, на мгновение испытал блаженство полета, потом тяжко рухнул спиной на гладкий, обтесанный временем камень. Сознание не потерял, но пошевелиться почему-то не мог. Боль была такая, точно от нижнего позвонка до горла ему вогнали в тело толстый стальной стержень.
Певунов лежал на спине и видел над собой угрюмые облака, из которых сочилась тьма. Над ним склонилось искаженное ужасом лицо Ларисы:
- Что с тобой, Сергей?! Ты можешь встать?
- Не могу. В том-то и фокус - не могу.
Она обхватила его за плечи, попробовала приподнять. Певунов застонал и сомкнул веки.
- Ой, что же делать, что делать?! - запричитала Лариса. - Это из-за меня, из-за дуры… прости! Сергей, ты слышишь? Открой глаза! Мне страшно. Скажи, что я должна делать?
Превозмогая липкую слабость и желание погрузиться во мрак, текущий с неба, Певунов улыбнулся ей.
- Придется тебе идти на турбазу. Пусть захватят какие-нибудь носилки.
- А как же ты? Останешься один?
- Поскучаю, ничего не поделаешь. Иди скорее. Лариса подложила ему под голову сумку, никак не решалась его покинуть. Размазала по щекам слезы, смешанные с тушью, и стала похожа на обезьяну.
- Иди! - повторил Певунов. - Все будет в порядке. Спину ушиб, пройдет до нашей свадьбы. Беги бегом!
Лариса поцеловала его в губы, умчалась. Теперь он был один и свободен. Он был свободен от суеты, от необходимости лгать, изворачиваться, предугадывать и умолять. Хаос мыслей и чувств растворился в боли. Закрыв глаза, он чутко прислушивался к шорохам засыпающей земли, с удовольствием впитывая в себя ее свинцовую сырость. Он думал, что умирает, и не испугался смерти. Старуха с косой пришла своевременно, в нужный час. Он должен быть ей благодарен. Скоро, покачивая, как младенца, она унесет его в иные края. Там у него отец и мать, там бабушка, предостерегшая, чтобы он не снимал телефонную трубку. Они все будут рады ему. Они ждут его не дождутся.
"Сыночек! - окликнула его матушка. - Тебе не очень больно? Потерпи еще немного!" "Я терплю, мама. А где ты? Почему тебя не вижу?" Он протянул руку во тьму и ощутил теплое, сладостное прикосновение.
Потом чужие люди положили его на носилки и осторожно понесли вниз, к шоссе…
8
Нина Донцова получила письмо от подруги Копейщиковой, многоопытной, повидавшей виды особы."…Ты живешь и не знаешь, какие у нас происходят удивительные события. Помнишь ли ты начальника торга Певунова? Конечно, должна помнить, он ведь и за тобой, кажется, ухлестывал? За кем только не ухлестывал этот бугай племенной! Но тут с ним такое случилось, что даже его жалко. Наказал бог бугая, жестоко наказал. Отомстил за всех обиженных… Схлестнулся наш многоуважаемый Сергей Иванович с молоденькой девицей, зовут Лариской. Стерва, конечно, порядочная, но собой пригожая. А наш-то втрескался изрядно. Всему городу на потеху. Ох помотала его эта самая Лариса! Одних подарков у него выклянчила на тыщи. Представляешь? И вот на Октябрьские укатили они вдвоем в горы, чтобы на природе покуролесить. Бугай-то наш, Певунов-то, к той поре вовсе человеческий рассудок потерял. Веришь ли, назвал гостей полон дом, а сам с Лариской умчался. Напились они, значит, с ней водочки и взялись по горам рыскать. И как уж у них там по пьяной лавочке получилось: то ли Лариска его со скалы спихнула, то ли сам сверзился, суть одна - сломал хребет бедолага. По городу с самого начала слух пошел, что помер он в больнице.
Но он не помер, вскорости был увезен в Москву на операцию. Тому уж месяц как минуло… А вот теперь что до тебя касается. Пятого дня врывается к нам в магазин расхристанная баба, по виду полоумная, и орет: "Здесь ли работала Нинка Донцова?" Оказалось, это секретарша Певунова по кличке Зина. Мы ее, конечно, окружили тесным кольцом, расспрашиваем. И вот, представь себе, она нам со слезами докладывает, что благодетель всего города Певунов околевает в одиночестве в Москве, и некому даже принести ему передачу. Мы эту Зинку утешаем, водички ей подали. А дальше она объясняет, зачем пришла. Хорошо бы, говорит, Нина Донцова, которой в прошлом Певунов симпатизировал, навестила страдальца в больнице и снабдила чем требуется. Деньги она пришлет тебе какие угодно и давно бы послала, да адреса не знает. Так она нас уговаривала, так растрогала: мы потом уж вместе с ней ревели. И то представить, какой бы ни был человек, а лежит парализованный и всеми брошенный, это после всех-то благ, какие имел. Можно ведь посочувствовать, как ты считаешь, Нина?.. Короче, адрес твой мы секретарше дали и сами пообещали тебе написать. Что я и исполнила за всех твоих подруг, которые тебя целуют и желают тебе самого лучшего. Когда будешь в родных краях, Нинуля?.. Да, а стерва эта Лариска, из-за которой он хребет сломал, не вылазит из ресторанов и каждый день с разными кавалерами. Бывают же бессердечные твари на свете! Горячо и жарко обнимаю, твоя Копейщикова".
На отдельном листочке адрес больницы, где лежал Певунов, номер палаты и даже фамилия заведующего отделением. Все написано другим, нежели письмо, аккуратным, четким почерком.
Вечером Нина дала прочитать письмо мужу. Мирон Григорьевич прежде всего поинтересовался, какие отношения связывали Нину с Певуновым и когда это было: до замужества или после.
- И до и после, - вздохнула Нина. - Ох, Мироша, взрослый ты человек, ответственный работник, а другой раз такое ляпнешь - хоть стой, хоть падай… - Видя, что мужа не удовлетворило ее объяснение и он упорно смотрит на ковер, Нина утешительно добавила: - Ты бы видел его, Мирон. Он старше тебя, красномордый весь, пьяница и развратник.
- Таких женщины и любят! - поделился Мирон Григорьевич неизвестно откуда почерпнутой мудростью.
- Что мне делать? Сходить к нему в больницу или не стоит?.. Подруги вон просят.
Мирон Григорьевич не желал, чтобы его наивная женушка шла с гостинцами к какому-то подозрительному, путь и парализованному типу, но сказать ей об этом прямо не посмел.
- С одной стороны, сходить надо, раз такое несчастье и знакомый тебе человек, но откуда ты знаешь, что ему будет приятен твой визит. Многие мужчины не любят, когда их застают в беспомощном состоянии.
- Это верно, - согласилась Нина. - Мне самой неловко. Да он и забыл меня давно… Но ведь я могу поговорить с врачом?
- И я могу. По телефону.
- Ревнивый ты дурачок, и больше ничего, - сказала Нина вглядевшись со вниманием в раскрасневшегося мужа.
Она поехала в больницу через два дня. В сумке у нее лежали апельсины, печеная курица, четыре жестянки соков и зарубежный детектив. Здания больницы расположились в огороженном каменным забором парке на большом расстоянии друг от друга. Нина вдосталь нашлепалась по грязи, пока нашла нужный корпус. В гардеробе выяснила, что травматологическое отделение находится на четвертом этаже. Никто ее не останавливал, не спрашивал, к кому идет, она беспрепятственно поднялась на четвертый этаж и легко отыскала кабинет заведующего. Постучала и вошла. Ей повезло, заведующий отделением, профессор Вадим Вениаминович Рувимский полулежал на низкой кушетке с сигаретой в зубах, видимо, отдыхал. Это был моложавый человек с короткой, под мальчика, прической, с худым, длинным лицом. Когда он повернулся к Нине, она поняла: этот человек смертельно устал, но еще способен встать и вышвырнуть ее из кабинета.
- Что? - спросил врач.
Нина, запинаясь и отчего-то пришепетывая, кое-как объяснила цель своего визита. Рувимский чуть оживился и ткнул пальцем в стул. Нина присела.
- А вы кто ему?
- Землячка. Мне письмо прислали, что он очень плохо себя чувствует.
- Кто прислал письмо? Его жена?
- Подруга моя.
- Почему жена не соизволила приехать до сих пор? - Он не спрашивал, а как бы укорял.
Нина не обиделась.
- Я не знаю… Мне написали, попросили его навестить.
Рувимский прикурил новую сигарету от старой.
- Навестить хорошо бы, - кивнул он. - Навещать больных вообще дело святое. Для близких. Понимаете? А вы кто ему? Землячка! Этого недостаточно.
Он задумался, глядя на Нину и, казалось, не видя ее, и вдруг улыбнулся ей такой стремительной улыбкой, как обнял. Нина поплотнее угнездилась на стуле.
- Ладно, я буду говорить с вами, как будто вы жена Певунова. Так мне проще. Он действительно в очень плохом состоянии. Ему уже провели три операции, но пока без особых результатов. Но дело даже не в операциях. Прогноз может быть всякий. Много тут сейчас зависит от его психического состояния. А вот тут картина самая паршивая. Больной совершенно подавлен, угнетен, сознание его сумеречно, он не прилагает никаких усилий, чтобы помочь самому себе. Любопытно, что внешне это почти никак не проявляется. Он легко соглашается на любые процедуры, боль переносит стоически, даже шутит и улыбается. Но все это делает с полнейшей внутренней безучастностью. Более того, вчера спрашивал у соседа по палате, сколько нужно принять таблеток снотворного, чтобы не проснуться. Вроде бы в шутку спрашивал.
- Он хочет умереть?