В праздничное утро Певунов встал рано, сидел в одиночестве на кухне, курил. Жалел, что не позвонил накануне Ларисе, теперь со зла она обязательно выкинет какой-нибудь фортель. "Бог с ней, - думал умиротворенно, успокаиваясь взглядом в ясном, близком осеннем небе. - Ей жить, а мне хватит безумствовать и терзаться. Осень на дворе, и в душе моей тоже осень. Душа остывает потихоньку, нечего взбаламучивать ее понапрасну. Пора грехи замаливать, а не новые совершать. Так мало осталось времени, только-только чтобы попрощаться с близкими, объясниться как-то. Сколько раз собирался объясниться, да все спешил куда-то, юродствовал, а прощаться надо спокойно… Что Лариса? Она молода, взбалмошна, красива. Жизнь представляется ей бесконечной дорогой, на которой много драгоценных камней, только не ленись нагибаться и подбирать. Никогда она не поймет моей печали. Поэтому лучше не думать о ней, вытравить ее из себя, как болезнь. Отблагодарить за радости, которые подарила, пожалуй, против воли, и забыть. Не получается сразу, забыть постепенно, как некоторые бросают курить. Это возможно. Сначала будет трудно, потом останется в сердце лишь легкий дымок воспоминания. Прощай, прощай! Минуют и любовь, и горе, и счастье, и останется, в конце концов, вот это одно - прощай, прощай!"
На кухню выбралась заспанная Алена, в коротком мамином халатике, босая. Увидела отца, ойкнула.
- Ну, папка, ты как привидение. Чего ты тут сидишь?
- Не спится. Знаешь, как в песне: когда седеют волосы, длиннее ночи кажутся.
Алена хлебнула водицы прямо из чайника, далеко запрокидывая голову, распущенные волосы ее заструились к полу золотистой волной. Певунов не в первый раз уже, но всегда с каким-то болезненным удивлением отметил, что и младшенькая его дочь, увы, уже совсем взрослая, уже девица на выданье. Он сказал ей об этом, но шутливо, шутливо… Алена махнула пренебрежительно рукой и умчалась досыпать, разглядывать свои девичьи томные сны.
Певунов закурил новую сигарету, а любопытством наблюдал, как просыпается улица: потягиваясь, словно человек, шевеля транспарантами, хлюпая форточками, поскрипывая подошвами ранних прохожих. Из дома напротив выскочил молодой человек с растрепанной прической, с каким-то ошалелым лицом, на ходу застегивая плащ. Диковато озирался, точно пытаясь сообразить, куда его забросило ночное приключение. И так понятно было его желание поскорее унести ноги, что Певунов невольно улыбнулся, но не позавидовал парню. В молодости он тоже, бывало, просыпался на случайных этажах, это были далеко не лучшие пробуждения.
Даша пришла на кухню. Певунов поздравил се с праздником, даже привстал и намерился приложиться к щечке, но Даша отстранилась.
- Ушьешься куда-нибудь вечером? - спросила, стараясь придать голосу безразличие.
- Что ты, Даша, милая! У нас же гости будут. Данилюк с супругой и Сережкин Иван Иванович.
- Этот-то зачем припрется?
- Даша, он компанейский человек, почему ты так к нему относишься?
- Твой компанейский человек нажрется и будет над своими срамными анекдотами хохотать. У нас дочь взрослая.
- Совсем взрослая, ты права. Придется Иван Ивановича укоротить. И напиться ему не позволим.
- Это ты-то не позволишь?
Но было видно, что Даша растрогана смиренным поведением мужа. Как в добрые времена. Надежда смутно кольнула робкое сердце женщины. А вдруг образумился старый козел? Может, еще удастся склеить семейные осколки? Чтобы не дать себе расслабиться, Дарья Леонидовна тут же попробовала припомнить, сколь бессчетно раз он обманывал ее, вселял в нее эту дурацкую надежду, а потом крушил ее одним махом в самый неожиданный момент; но ничего плохого не вспоминалось, хотелось только, чтобы муж сидел у нее за спиной, пока она хлопочет у плиты и разговаривал с ней мирно, по-домашнему.
Певунов понятия не имел, как дожить до вечера. После завтрака опять лег в постель, читал детектив про какого-то старого хрыча, который сколотил банду из малолеток, всех пугал и грабил до тех пор, пока его не отловили и самого не напугали. Старый хрыч не раскаялся, зато малолетки исправлялись пачками после беседы с деликатным и мудрым следователем. Книжка была написана тягучим языком с пространными отступлениями; казалось, автор сам с трудом преодолевал отвращение, когда сочинял всю эту чепуху… Алена позвала его в кино; он обрадовался, наспех оделся, и они отправились на одиннадцатичасовой сеанс. Попали на детский утренник. Певунов неловко себя чувствовал среди хохочущих, вскрикивающих, падающих со стульев детишек и толком не понимал, что происходит на экране. Но смотрел с удовольствием. Еще бы! Давно не был в кино и вот в праздник пошел с дочерью, как подобает добропорядочному отцу. А вечером он будет принимать гостей. А Ларочка пусть провалится в тартарары со всеми своими капризами и прелестями… Певунов, с одной стороны, старательно обманывал себя, а с другой стороны, понимал, что, если Лариса провалится в тартарары, он ринется за ней туда сломя голову. Такую он испытывал тягостную раздвоенность. Это не мешало ему смотреть сказку про Бабу Ягу и улыбаться. Улыбался он потому, что был уверен: пока он крепок и пока у него есть деньги, Лариса от него никуда не денется. Певунов и не догадывался, что судьба уже протягивала к нему свои желтые гибкие щупальца, дабы все в его жизни заново переиначить.
После сытного обеда он задремал в гостиной в кресле, уронив на колени свежий номер "Правды". Опять в полусне посетила его покойная бабушка. Она стояла за креслом и щекотала пальчиками его затылок. "Чего тебе, бабуля? - спросил Певунов, не оборачиваясь. - Что ты все ходишь и ходишь? Не лежится тебе спокойно?" Чудным сквознячком донесся бабушкин тихий смех. "Упредить хочу, внучек. Счас звонок тебе раздастся, а ты трубочку-то не сымай, не сымай…"
И впрямь телефонный звонок пробудил Певунова. В трубке услышал близкий голос Ларисы и тряхнул головой, убеждая себя, что проснулся.
- Папочка, ты чем занимаешься?
- Читаю, - покосился на плотно притворенную дверь.
- Заканчивай чтение. Я по тебе соскучилась, звоню из автомата у твоего дома.
- Ты же собиралась на дачу?
- Расхотела, Выходи скорей, милый.
У Певунова во рту появился кислый привкус. Очередной Ларисин вывих настиг его, как удар колуна. Следовало немедленно ее урезонить, оказать какое-то сопротивление, повесить трубку. Певунов на это не решился. Чутко прислушиваясь к звукам из коридора, промямлил:
- Лариса, но как же так… мы не условливались… так сразу трудно…
- Боишься Дашуты, любимый? Крепка же твоя любовь. Ладно, жду тебя ровно шесть минут.
- А потом?
- А потом - суп с котом.
Уж он-то знал, какой это суп, и котов этих представлял ясно, молодых, стройных, с загребущими руками, нетерпеливых и развратных. Вот случай покончить разом. Все равно ему Ларису не удержать. Не шагнуть из осени обратно в лето. Точно в забытьи, он уже перебирал в шкафу чистые рубашки.
- Ты куда? - спросила Даша.
- Николаев звонил, - назвал первую вспомнившуюся фамилию, - просил заехать на полчаса. Дело какое-то у него срочное.
Он боялся взглянуть на жену и все-таки не удержался, взглянул и увидел перекошенное лицо, вмиг опухшие, покрасневшие подглазья.
- Что ты, что ты, Даша! Через час я буду.
- Не будешь! - с жуткой уверенностью произнесла жена. - Пропал ты, Сергей, и я через тебя пропала. Ух как я тебя ненавижу! Хоть бы ты сдох, пес!
- Ты желаешь мне смерти?
- Я желаю тебе испытать то же, что я испытала.
Певунов кивнул и, не переодев рубашку, вышел.
Лариса его ждала, картинно опершись на открытую дверцу такси, и курила. Вся улица могла наблюдать, как Певунов к ней приблизился, как она его поцеловала в щеку и как они вместе втиснулись на заднее сиденье. Лариса буркнула что-то таксисту.
- Куда? - переспросил не водитель, а Певунов.
- В горы, любимый, в горы!
- Туда в один конец полтора часа.
- Хотя бы и сутки. Главное, мы наконец вместе.
Лариса стреляла глазищами, как прожекторами, была взбудоражена и несчастна.
- Ты не рад, мой хороший? Сердечко - тук-тук. Боишься, да? Дашута тебе по тыквочке - бум-бум. Бо-ольно! Ой!
Певунов смирился. Ее присутствие действовало на него подобно наркотику. Он не вникал в слова, умиленно слушал переливы ее голоса, звучащие для него одного. Будь что будет. Расплата - потом. Действительно, что тебе надо, старик? Рядом счастье твое синеокое - хохочет, ерзает, прижимается, щиплет за бок, тормошит, - о, дитя грешное, неразумное!
По городу ехали медленно, улицы были полны гуляющих. Попадались и пьяненькие - черт их не брал. Какой-то пожилой ханурик вымахнул из-за угла прямо под колеса и повис на капоте. Водитель матерно выругался. Ханурик, идиотически улыбаясь, сполз с капота и шустро, с озабоченным видом заковылял к пивной палатке. Из-под пиджака у него болтались подтяжки. Лариса смеялась до слез, потом посерьезнела:
- Вот, милый, кругом алкаши и самоубийцы. А ты хотел оставить меня одну в такой роковой день.
Как только выбрались на загородное шоссе, таксист набрал сумасшедшую скорость. По обочине проскальзывали чахлые деревца, склонившиеся в предчувствии зимних непогод. Виноградники пожухли. От земли тянуло сизым паром. Здесь, на природе, осень без помех совершала похоронное дело.