- "Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая, или кимвал бряцающий". - Она продолжала чтение дальше и закончила словами: - "Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится". И эта любовь исходит от Него, и Он Сам есть эта любовь, - сказала она, обняв ребенка. - Твоя мать - Его дитя так же, как и все мы, и Он взял ее к Себе, так как "любовь никогда не перестанет". Можешь быть уверена, что она там, на небесах, и если ты посмотришь ночью на небо с его миллионами чудных звезд, то думай и верь, что рядом с таким небом нет ада… Теперь ты будешь любить Его от всего сердца, моя маленькая Фея?
Девочка ничего не ответила, но страстно обняла свою кроткую утешительницу, и горячие слезы потекли по ее лицу.
Через два дня после этого у дома Гельвигов остановился экипаж. В него села вдова со своими двумя сыновьями, чтобы проводить их до ближайшего города. Иоганн отправлялся в Бонн изучать медицину и должен был доставить Натаниеля в тот пансион, в котором воспитывался сам.
Генрих стоял рядом с Фридерикой у отворенной двери и смотрел вслед удаляющемуся экипажу. Он тихонько свистнул, что всегда было у него выражением хорошего настроения.
- Несколько годиков пройдет, пока кто-нибудь из них вернется домой, - сказал он довольным голосом Фридерике, считавшей своей обязанностью вытирать передником глаза.
- А ты и доволен? - огрызнулась она. - Хорошая благодарность за деньги, которые ты получил от молодого барина на водку!
- Иди в кухню, они лежат на плите, я их не трону! Можешь себе купить на них, если хочешь, красную юбку и желтые башмаки.
- Ах ты бессовестный! Красную юбку и желтые башмаки - как у канатной плясуньи! - рассердилась старая кухарка. - Знаю я, чего ты злишься, - молодой барин хорошо тебе утер нос сегодня утром!
- Ты, я вижу, много знаешь! - равнодушно сказал дворник. Он засунул руки в карманы, поднял плечи и принял еще более непринужденную позу.
- Человек, который получает двадцать талеров жалованья и у которого лежит в сберегательной кассе всего пятьдесят талеров, - продолжала она ядовито, - изображает перед своими богатыми господами Великого Могола и заявляет: "Отдайте мне чужого ребенка, я помещу его у своей сестры, и он не будет стоить вам ни одного геллера".
- А молодой барин, - закончил Генрих, - ответил на это: "Дитя в хороших руках, Генрих, и во всяком случае останется в доме до восемнадцати лет, и ты не посмеешь заступаться за нее, если она будет противиться моей матери. А если ты еще раз застанешь старую кухонную ведьму подслушивающей у дверей, отколоти ее без всякого милосердия". Что бы ты сказала, Фридерика, если бы я сейчас…
Он поднял руку, и старая кухарка, ругаясь, убежала в кухню.
X
Прошло девять лет. Но ни на крепкие, как железо, стены дома на площади, ни на женский профиль у хорошо знакомого окна нижнего этажа время не наложило печати разрушения. И все же старый дом имел необычный вид: шторы в большой комнате второго этажа с крытым балконом были подняты уже в продолжение нескольких недель и на подоконниках стояли горшки с цветами. Прохожие по-прежнему смотрели сначала на окно с кустом ласточника и почтительно кланялись госпоже Гельвиг, но затем их взоры украдкой поднимались к крытому балкону. Там часто показывалось очаровательное женское личико с пепельными локонами и синими глазами, почти по-детски удивленно смотревшими на Божий свет. Иногда в окне появлялась обезображенная золотухой головка ребенка, с любопытством заглядывавшего на площадь. Под старательно завитыми жидкими светлыми волосиками серое одутловатое личико ребенка казалось еще уродливее. Но при всем контрасте во внешности это были мать и дитя.
За протекшие девять лет один инженер открыл недалеко от городка X. целебный источник. Горожане устроили у источника ванны, которые вместе с прославленным тюрингенским воздухом очень скоро стали привлекать ищущих исцеления. Молодая женщина тоже приехала сюда из-за ребенка, которому профессор Иоганн Гельвиг в Бонне посоветовал принимать в X. ванны.
Несмотря на всю свою известность, профессору вряд ли удалось бы поместить какого-нибудь пациента в комнате с крытым балконом, которую так берегла его мать, если бы его пациенты не были дочерью и внучкой того самого родственника на Рейне, о котором госпожа Гельвиг была такого высокого мнения. Кроме того, молодая женщина была вдовой советника правительства. Было очень недурно иметь в семье хотя бы и не особенно важную советницу, так как покойный Гельвиг всегда упрямо отказывался доставить своей жене титул советницы.
Госпожа Гельвиг сидела у окна. Можно было подумать, что время миновало черное шерстяное платье, воротничок и манжеты: все имело тот же вид, как и девять лет назад. Ее большие белые руки с вязаньем лежали на коленях - она была занята другим. У дверей стоял человек в потертой одежде. Он часто поднимал в разговоре свою мозолистую руку и говорил тихо и запинаясь. Строгая женщина не сказала ни одного ободряющего слова, и он наконец замолчал, вытирая платком вспотевший лоб.
- Вы обратились не туда, куда следовало, Тинеман, - холодно сказала госпожа Гельвиг. - Я не делю своего капитала на такие маленькие части.
- Ах, госпожа Гельвиг, я об этом и не думал, - живо возразил проситель, делая шаг вперед. - Вы ведь известная благотворительница, каждый год собираете деньги на бедных… и в газете часто говорится о вашем участии в лотереях… Вот я и хотел попросить дать мне из денег, собранных на бедных, в долг на полгода двадцать пять талеров…
Госпожа Гельвиг улыбнулась - бедняк не знал, что это был смертный приговор его надежде.
- Право, можно подумать, что вы не в своем уме, - сказала она язвительно. - Из трехсот талеров, которые находятся теперь в моем распоряжении, ни один геллер не останется в городе. Они собраны для нужд миссии и предназначены на богоугодные дела, а не для поддержки людей, которые еще могут работать.
- Трудолюбия-то у меня достаточно, - сказал мастер глухим голосом. - Но болезнь довела меня до нужды… Боже мой, когда у меня были лучшие времена, я делал по вечерам разные мелочи и жертвовал их на ваши лотереи, думая, что они принесут пользу нашим бедным. И вот оказывается, что деньги уходят далеко, а у нас есть много своих бедных, не имеющих ни сапог, ни вязанки дров на зиму.
- Прошу не читать мне наставлений! Мы делаем добро, но с выбором, мастер Тинеман… Такие люди, которые слушают в ремесленном обществе речи, исполненные ложных учений, конечно, ничего не получают. Лучше было бы, если бы вы стояли у своего верстака, а не спорили против Священного Писания. Подобные богохульные речи доходят до нас, и мы запоминаем, кто их говорит. Вы теперь знаете мои взгляды и потому не можете надеяться на меня.
Госпожа Гельвиг отвернулась и стала смотреть в окно.
- Боже мой, что только должен выслушивать нуждающийся человек! - вздохнул бедняк.
Он посмотрел еще раз на советницу, сидевшую у окна напротив госпожи Гельвиг, и вышел. Это цветущее создание в легком белом платье было способно внушить радостную надежду ищущим помощи, но на внимательного наблюдателя эта ангельская головка произвела бы впечатление изваяния, так как улыбка не покидала его и в то время, когда проситель взволнованно говорил о своем горе.
- Ты ведь не рассердилась, тетечка? - спросила она ласковым голосом. - Мой покойный муж тоже всегда был в очень натянутых отношениях с этими прогрессистами, и союзы внушали ему ужас… Ах, вот и Каролина.
Через кухонную дверь еще во время беседы с Тинеманом неслышно вошла молодая девушка. Кто видел четырнадцать лет тому назад красивую молодую жену фокусника, тот испугался бы, увидев ее воскресшей. Это были те же чистые линии головы с перламутрово-белым узким лбом и опущенными уголками прелестного рта, придававшими лицу выражение тихой грусти. Только блестящие карие глаза свидетельствовали о сильной и непокорной душе.
Фелисита вынуждена была откликаться на мещанское имя Каролины, так как ее "комедиантское имя" было выведено из употребления госпожой Гельвиг тотчас же после смерти мужа. Фелисита подошла к хозяйке дома и положила на ее рабочий столик превосходно вышитый батистовый носовой платок. Советница быстро схватила его.
- Это тоже будет продано в пользу миссионерской кассы, тетя? - спросила она, разглядывая вышивку.
- Конечно, - ответила госпожа Гельвиг, - для этого-то Каролина и вышивала, она достаточно долго прокопалась над ним. Я думаю, талера три можно будет за него выручить.
- Может быть, - сказала советница, пожимая плечами. - Но откуда вы взяли рисунок, дитя?
Фелисита немного покраснела.
- Я сама сочинила его, - ответила она тихо.
Молодая вдова быстро взглянула на нее. Ее голубые глаза стали почти зелеными.
- "Сама сочинила"? - повторила она медленно. - Не сердитесь на меня, деточка, но вашей смелости я при всем желании не могу понять. Как можно было решаться на это, не имея нужных знаний! Ведь это настоящий батист, этот кусок стоит тете не менее талера - и все испорчено плохим рисунком.
Госпожа Гельвиг быстро вскочила.
- Ах, не сердись на Каролину, милая тетя, она, наверное, думала сделать хорошо, - попросила кротким голосом молодая женщина. - Может быть, его все-таки можно будет продать… Видите ли, милое дитя, я принципиально никогда не занималась рисованием, мне не нравится карандаш в женской руке, но тем не менее я отлично вижу, что рисунок не верен… Что это за чудовищный лист!
Она указала на продолговатый листик с завернувшимся кончиком, который был так хорош, что его можно было принять за настоящий. Фелисита не возразила ни слова, но крепче сжала губы и твердо посмотрела советнице в лицо… Та быстро отвернулась.