- Ах ты, Боже мой, правда! - воскликнула она, всплеснув руками. - Если бы узнала про это гордая покойница - в гробу перевернулась бы, а покойный барин-то!.. Положим, она была ужасно одета, совсем голая грудь - всякому христианину стыдно и взглянуть!
- Ты думаешь? - спросил Генрих, хитро подмигивая. - Но, во-первых, наша хозяйка не может простить свекрови, что та не хотела допустить брака своего сына с этой госпожой. Во-вторых, покойница была веселая женщина, охотно принимавшая участие в развлечениях и очень любившая танцы, а в-третьих, она назвала как-то нашу хозяйку "бессердечной ханжой"… Понимаешь?
Во время этого разговора Фелисита вышла из своего убежища. Она инстинктивно чувствовала, что отныне этот грубый, но добродушный старый слуга будет ее единственной поддержкой в доме. Он ее очень любил, и главным образом благодаря его заботливому надзору ребенок оставался до сих пор в счастливом неведении своего прошлого.
- Вот ты где, Феечка! - сказал он ласково и взял ее ручонку в свою мозолистую руку. - А я-то везде искал тебя… Пойдем в людскую, тебя уж не будут сюда больше пускать, бедняжка!.. Если старые портреты удаляют, то…
Он вздохнул и запер дверь. Фелисита робко оглянулась в холле - он был пуст, там, где стоял гроб, лежали растоптанные цветы и листья.
- Где дядя? - спросила она шепотом.
- Его унесли. Но ты ведь знаешь, детка, он теперь на небе - там ему хорошо, лучше, чем на земле, - грустно ответил Генрих и ушел в город - исполнять данное ему поручение.
В людской было темно. Со времени ухода Генриха Фелисита смотрела, не отрываясь, на клочок темного неба, видневшийся над высокими крышами узкого переулка. Там должен был быть теперь дядя. Она испуганно вздрогнула, когда вошла с лампой Фридерика и поставила на стол тарелку с бутербродом.
- Иди, дитя, и кушай - вот твой ужин! - сказала она.
Девочка подошла, но не прикоснулась к еде. Она взяла свою аспидную доску и принялась писать. Вдруг в кухне раздались быстрые шаги и в двери появилась белокурая голова Натаниеля. Фелисита вздрогнула, потому что он всегда обижал ее.
- Вот где сидит наша Фея, - сказал он. - Слушай, дрянная девчонка, где ты пропадала все время?
- В зеленой комнате, - ответила девочка.
- Попробуй только войти туда еще раз! - сказал он угрожающе. - Там тебе не место, сказала мама… Что ты пишешь?
- Урок, заданный господином Рихтером.
- Господином Рихтером? - повторил Натаниель и быстрым движением стер все написанное. - Так ты воображаешь, что мама будет платить за твои уроки? Она сказала, что все это кончено… Ты можешь вернуться туда, откуда пришла, а потом ты станешь тем, чем была твоя мать, и с тобой сделают то же, что и с ней! - он сделал жест, будто стреляет.
Девочка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он говорил о ее мамочке, чего никогда еще не случалось, и то, что он сказал, было так непонятно.
- Ты совсем не знаешь моей мамы! - сказала она полувопросительно.
- Гораздо больше, чем ты! - возразил мальчик и добавил после паузы с коварным взглядом исподлобья: - Ты ведь даже не знаешь, кто были твои родители?
Девочка покачала головкой, испуганно и умоляюще посмотрела на Натаниеля - она слишком хорошо знала его, чтобы не понимать, что сейчас он огорчит ее.
- Они были комедианты! - крикнул мальчик. - Знаешь, такие же, каких мы видели на ярмарке, - они кувыркаются, делают фокусы, а потом ходят кругом с тарелкой и просят милостыни!
Аспидная доска полетела на пол и разбилась вдребезги. Фелисита вскочила и, как безумная, бросилась мимо озадаченного мальчика в кухню.
- Он ведь лжет, он лжет, Фридерика? - спрашивала она, хватая кухарку за руку.
- Он преувеличивает, - ответила Фридерика, взволнованный вид ребенка тронул даже ее черствое сердце. - Милостыни они не просили, но комедиантами они были, это верно…
- И делали очень нехорошие фокусы! - докончил Натаниель, подходя к плите и заглядывая Фелисите в лицо - она ведь еще не плакала. - Твоя мать никогда не попадет на небо!
- Да она и не умерла еще! - воскликнула Фелисита. Ее бледные губки лихорадочно дрожали, а рука судорожно сжимала платье кухарки.
- Ну, конечно, давно умерла… Покойный папа только не говорил тебе этого… Солдаты застрелили ее в зале ратуши во время неудачного фокуса.
Измученный ребенок вскрикнул. Фридерика подтвердила последние слова Натаниеля, кивнув головой, - значит, он не солгал.
В это время вернулся Генрих. Натаниель мгновенно исчез, как только на пороге появилась широкоплечая фигура дворника… У кухарки тоже заговорила совесть, и она усердно занялась чем-то около плиты.
Фелисита не кричала больше. Она оперлась руками о стену, прижалась к ним лбом и горько всхлипывала.
Генрих слышал пронзительный крик ребенка, видел, как Натаниель исчез за дверью, и сразу понял, что произошло что-то нехорошее. Не говоря ни слова, он повернул к себе девочку и заглянул в ее личико. Увидев Генриха, ребенок снова громко заплакал: "Они застрелили мою бедную мамочку, мою милую, добрую маму!"
Широкое добродушное лицо Генриха побледнело от гнева, он пробормотал какое-то бранное слово.
- Кто же тебе сказал это? - спросил он, угрожающе посмотрев на Фридерику.
Ребенок молчал, а кухарка принялась рассказывать о происшедшем, стараясь не смотреть на Генриха.
- Я тоже думаю, что Натаниелю не следовало говорить ей об этом сегодня, - произнесла она наконец. - Но все равно завтра или послезавтра барыня с ней поговорит, и безо всякой осторожности - в этом мы можем быть уверены.
Генрих отвел Фелиситу в людскую, сел рядом с ней на скамейку и постарался успокоить ее. Он осторожно рассказал ей о страшном происшествии в зале ратуши и утешил девочку тем, что, конечно, ее мама, о которой и тогда уже говорили, что она похожа на ангела, теперь на небе и каждую минуту может видеть свою маленькую Фею. Потом он нежно погладил по головке девочку, снова принявшуюся судорожно рыдать.
VIII
На следующее утро над городом раздавался торжественный колокольный звон. По узкой крутой улице богомольцы шли к стоящей на горе францисканской церкви. Из красивого углового дома на площади вышло маленькое существо, закутанное в черное. Никто бы не узнал под этим большим платком тонкой, грациозной фигурки маленькой Фелиситы. Фридерика накинула девочке на плечи этот платок и сказала, что госпожа Гельвиг дарит ей платок по случаю траура. Затем она отворила двери и строго приказала выходившей Фелисите не садиться, как прежде, на церковную скамью семьи Гельвиг, что ее место теперь на скамьях для школьников.
Девочка взяла молитвенник и быстро обошла угол. Но тут она замедлила шаг, увидев впереди госпожу Гельвиг с сыновьями. Все прохожие низко и почтительно кланялись ей. Правда, у нее почти ни для кого не находилось доброго взгляда и она часто бессердечно обращалась с теми, кто искал помощи, а ее младший сын бил нищих детей, осмеливавшихся войти в дом, и топал на них ногами, постоянно лгал и клялся, что сказал правду, - но все это ничего не значило. Вот они идут в церковь, сядут там на отдельную от остальных прихожан скамейку и будут молиться Богу, который их любит, и, конечно, попадут к Нему на небо, потому что они ведь не комедианты…
Гельвиги исчезли в церковной двери. Фелисита проводила их боязливым взглядом и проскользнула мимо открытых дверей, из которых доносились звуки органа. Сегодня она не могла молиться Богу: Он ведь не хотел ничего знать о ее бедной мамочке, Он не хотел взять ее на свое обширное голубое небо - она лежала одиноко на кладбище, и ее необходимо навестить.
Фелисита вышла из города и пошла по густым липовым аллеям, представлявшим такой удивительный контраст со старыми, потемневшими городскими стенами. Как тут было тихо! Девочка пугалась звука собственных шагов - она ведь шла по запрещенному пути. Она бежала все быстрее и остановилась наконец, глубоко переводя дыхание, перед кладбищенскими воротами.
Фелисита никогда еще не была в этом тихом месте. Два больших куста бузины протягивали рядом с черной железной решеткой ворот свои ветки, отягченные гроздьями блестящих ягод, а в стороне виднелись серые мрачные стены старой церкви.
- Кого это ты хочешь навестить, девочка? - спросил человек, который, прислонясь к двери покойницкой, курил трубку.
- Мою маму, - ответила торопливо Фелисита.
- Она уж здесь разве? А кто она была?
- Жена фокусника.
- Ах, это погибшая лет пять тому назад в ратуше?… Она лежит вон там, около угла церкви.
Маленькая покинутая девочка стояла у могильной насыпи, покрывавшей ту, о которой она всегда мечтала. Кругом были украшенные могилы, на большинстве из них пестрели разноцветные астры. Только узкая полоса у ног ребенка поросла сухой, выгоревшей травой и пышно разросшимся пыреем, а неосторожные люди протоптали через нее тропинку. Земля осела, а вместе с ней осел и простой белый камень в ногах запущенной могилы, на котором большими черными буквами было написано: "Мета Орловская". У этого камня и села Фелисита. Тяжелая земля покрывала нежное лицо, милую фигуру в светлом атласном платье, цветы в белоснежных окоченевших руках…
- Милая мама, - шептала она, - ты не можешь меня видеть, а я тут, у тебя! И хотя Бог не хочет тебя знать - Он тебе не подарил ни одного цветочка, и ни один человек не заботится о тебе, - я тебя люблю и всегда буду приходить к тебе! Я хочу любить только тебя одну, даже Бога не хочу любить, потому что Он так строг и не добр к тебе!
Это была первая молитва ребенка на могиле умершей матери. Подул легкий ветерок, и астры закивали головками грустному ребенку, а в сухой траве раздался тихий шепот.