Всего за 169 руб. Купить полную версию
Тогда я легла в кровать, накрылась с головой и принялась считать до ста в шестнадцатеричной системе. Ноль – это ноль. Единица – это единица. Десять – это "а", одиннадцать – "b". Двадцать шесть – один "а" шестнадцать. И так далее. Таблетка все еще действует, и я хочу спать. Игоря нет. Неужели он просидит в машине всю ночь? Неужели я все еще люблю Юру Молчанова? Ведь нет же, тогда что это? Почему меня так трясет, стоит его круглому хомячьему лицу появиться на экране? Юрка никогда не был особенным красавцем и даже не был фотогеничным, что странно, учитывая то, сколько его снимали. Он был невысоким, без какой-то особенной грации, не урод, обаятельный парень, но что касается красоты… Это было совершенно не важно. Когда Юра начинал говорить, все планеты выстраивались вокруг него, как вокруг Солнца. Про таких людей говорят, что у них есть харизма. Юрку Молчанова любили все – коллеги, начальство, женщины всех возрастов, даже голуби на площадях.
Юру Молчанова любила я. Когда мы расстались, мне тоже иногда казалось, что я задыхаюсь, даже когда дышу.
Я здорово выучилась не думать об этом, сублимируя (слово не мое, Лизкино) все в бесконечные ночи за компьютером, в бессонницу, во что угодно. Но возможно же сублимировать, когда Юра появлялся на экране, все, что Лизавета называла "сублимированным хламом", вылезало наружу. Что ж, я просто перестала смотреть новости. Уж что-что, а сублимировать я умела. Сублимировать моего бывшего, например.
Утром проспала – я ведь забыла поставить будильник и вообще обо всем забыла. Я плакала, грезила во сне, потом провалилась в какой-то бездумный и бездонный сон-забытье, из которого вынырнула, только когда солнце залило всю комнату и достало сначала до кровати, а потом и до моего лица. Игоря не было. Он не вернулся. И вишневого "Опеля" на парковке не было.
Значит, все? Я похолодела, руки задрожали, а на глаза навернулись слезы, которые я пыталась – и не могла – проглотить. Господи, ну что такое случилось? Один кадр с моим бывшим по ящику. Такая малость – и все кончено? Тогда, может быть, так даже и лучше.
Самая тупая фраза на свете – "так, может, и лучше". И еще "все, что ни делается, к лучшему". Нет, все просто делается. А потом уже мы находим себе объяснение. К лучшему. Мне было очень плохо.
Я пошла на кухню, но поняла, что даже не знаю, где тут кофе. Мне не хотелось рыться в ящиках, отчасти потому, что я так и не успела почувствовать себя у Апреля как дома. Я подумала: может быть, поэтому у Игоря никого не было? Может быть, он расстается со всеми своими подружками вот так, уехав в ночь на "Опеле", стоит какой-то мелочи пойти не по плану? Я почувствовала, как ярость подступает к горлу. Да чем он тогда лучше Юры Молчанова? Тот тоже хотел, чтобы я бросила больную сестру и племянника, хотел быть единственным светом в моем оконце, хотел, чтобы я научилась готовить драники, чтобы ждала его из бесконечных командировок и сходила с ума от страха, что с ним что-то случится.
Игорь, по сути, желал того же. Плюс чтобы в моей голове не осталось и следа от Юры Молчанова. Но это невозможно, для этого пришлось бы делать мне лоботомию.
Или для Игоря это не такой уж нереалистичный сценарий.
Я сжала кулаки: желание надавать кому-нибудь по морде было почти непереносимым, но я решила сэкономить его до вечерней тренировки. Я пыталась убедить себя, что нет, я не скучаю по Игорю, нет, я не прислушиваюсь к звукам в прихожей в надежде, что он вернется. Я быстро оделась, достала из сумки телефон (слабохарактерная дура) и проверила сообщения. Телефон был на бесшумном режиме, но неотвеченный вызов только один – от Машки Горобец, зато она звонила пять раз за утро. Вот странно, я вроде не ставила. СМС от Гусева. Ясное дело, ему нужно про тренировку узнать. Никаких неопознанных номеров. Меня бросили. Кажется.
Я вылетела из подъезда, глотая слезы, я побежала к метро, словно за мной велась погоня. Я написала Машке, что буду через двадцать минут, а потом нацепила на уши наушники, завела в телефоне онлайн-радио и отключилась. Я кивала в такт ритмичной, бессмысленной музыке всю дорогу до работы, стараясь не думать ни о чем, я проскочила мимо Джонни, сделав вид, что занята разговором по телефону и не вижу его взволнованного лица. Небось мечтает узнать подробности того, отчего мы с Малдером приехали на работу порознь. Я была сама сосредоточенность, сама готовность к труду, мне было как бы не до разговоров. У входа в "Муравейник" стояла и пыхтела своей электронной сигаретой Машка. Она явно ждала меня.
– Бежишь? Спешишь получить пулю в сердце? – спросила она, склонив голову и выдохнув в меня целое облако пара. Ментоловый запах горчил.
– Пулю я, кажется, уже получила. Мы с Малдером поругались. Он ушел в ночь и не вернулся.
– Нервный, надо же, – кивнула Машка, причмокивая. – Как ты быстро его довела. И недели не прожила. Чем же ты его так? Все твои коты и спутанные фотоны. И бозоны Хиггса – на черта их открыли, теперь ты и о них будешь нам рассказывать.
– Вчера в новостях был сюжет, – пояснила я, и Машка все поняла сама.
– Юрка, значит. Ну конечно. А куда от него денешься? Увидишь, с ним еще какую-нибудь авторскую программу забабахают, вообще будет как Малахов в ящике круглые сутки. Старушек разнимать и беременных подростков из глубинки.
– Он не станет, – замотала головой я, а потом фыркнула. – Разве об этом речь?! Малдер ушел.
– Вернется.
– Не вернулся, – всхлипнула я.
– Характер показывает. Ревнует. А раз ревнует, значит, любит.
– Ты еще скажи, если бьет.
– А что, бил? – оживилась Машка. – Ладно, я тут ведь тебя по делу дожидаюсь. Я просто хочу понять. Хочу, но не могу. Ты чего вчера в бухгалтерии у нас наделала?
– В смысле? – опешила я. – Ничего.
– Слушай, у нас программа платежей потеряла часть данных. Если уж на то пошло, бо́льшую часть. Целую кучу данных, а точнее платежек за май. В бухгалтерии сейчас полный кошмар творится, приходится заново все платежки создавать. Мы платим один раз в месяц, но платежки формируем постоянно. Еще остается с прошлых месяцев. Вся бухгалтерия ходит на ушах, слетело больше ста заготовленных платежек.
– Да ты что? Кошмар, конечно, только при чем тут я?
– Как при чем? – озадаченно посмотрела на меня Машка. – Ты вчера заходила, а потом все и полетело.
– Да у меня нет бухгалтерской авторизации никакой! – выдохнула я. – Вы очумели там все? Как я могла удалить платежки? Там только бухгалтер и финансовый директор…
– А тебе и не нужны наши пароли. Это же не банковская программа, а наша, холдинга. У тебя самый высший доступ внутри системы. У тебя права администратора.
Я задумчиво посмотрела на Машку. Стало понятно, что имеется в виду та самая интегрированная программа, "багами" которой я занималась в последние дни. Но только я вчера ничего там не делала, всего лишь читала старые коды, тестировала блоки, которыми бухгалтерия вообще не пользуется. Я искала проблемы совместимости.
– И что, это сразу значит, что я что-то стирала? – спросила я тихо, но уровень агрессии в голосе все равно повысился. Энергия защиты порой даже выше энергии нападения. Машка "вкурила" дыма и сжала губы.
– У нас уже летела база данных в отделе продаж, помнишь? Теперь вот то же самое у нас. Ни одной платежки. И обратно невозможно откатать. Все утро уже этим занимаемся.
– Кто? Кто этим занимается? – спросила я, сощуриваясь. Машка помялась.
– Меня вообще тут не должно быть. Твоя Черная Королева рвет и мечет, хочет твоей крови. Ванька у нас всю систему перевернул: за май ни одной платежки. Целой папки нет. Мы теперь даже не знаем, что там было. Надо все заявки поднимать, договора.
– Бред какой-то. Я ничего не удаляла. Почему она моей крови хочет?
– Да потому что ты все удалила. Тебя видели. Понимаешь? Не нужно мне хоть врать. Сначала кофе на ноутбук, теперь мои платежки стерла. Спятила ты, что ли? Тяжело переживаешь уход Кренделя?
– Ты совсем страх потеряла? – вытаращилась я.
– Я не знаю, что с тобой. Может, ты вообще ходишь во сне. Ты же не спишь по ночам. Может, заболела. Я не знаю, что думать?! – Я с ужасом поняла, что Машка говорит совершенно серьезно. Ее платежки пропали, и она считает, что это сделала я.
– А может, тебе по морде съездить?
– Эльза видела, как ты с ноутбуком сидела на подоконнике около нашего отдела. А потом все исчезло. И это был твой логин. Ты что, не понимала, что это все равно увидят? Что ты зашла под своим логином?
– Да пошла ты! – крикнула я. – Как ты можешь так обо мне думать?
– А что мне думать? Меня уволят! Это же мои платежки. Эльза вообще в ужасе, она требует установить систему безопасности от вас, от нашего IT-отдела. И я ее понимаю.
– Я НИЧЕГО НЕ УДАЛЯЛА! – закричала я.
– Ага, – кивнула Машка, а люди вокруг смотрели на нас с опаской, как это всегда бывает, когда кто-то устраивает публичную сцену.
– И НИКТО МЕНЯ НЕ ВИДЕЛ! – продолжала орать я.
– Знаешь, подруга, – разозлилась вдруг Машка. – Все так говорят: не был, не делал, не проливал, а потом выясняется, что они просто хотели насолить кому-то.
– Потому что Я НИКУДА НИ С КАКИМ НОУТБУКОМ НЕ ХОДИЛА. Эльза твоя врет.
– Зачем ей? Ну вот зачем ей? Она тебя в упор не видит, не знает. Ты для нее лишь моя долбанутая подружка с двадцать шестого. Она тоже удивилась, когда тебя с ноутом заметила.
– Она ВРЕТ! Почему ты мне не веришь? – чуть не разрыдалась я.
– Почему? Ну… потому что, знаешь, ПЛАТЕЖЕК НИ ХРЕНА НЕТ.