Он встал, и тут я увидела, что он совсем маленького роста, он только сидя за столом казался великаном. Мы вышли к ребятам, которые в тот час готовили уроки, и он слово в слово повторил то, что уже слышала я.
- Что такое?! - вскочила с места Наташа. - Как вы можете говорить? У нас хоть и не хватает еды и с дровами трудно, но разве же кто-нибудь из нас... - И вдруг она осеклась.
- Про нас прежде такого никто бы не сказал! - крикнула со своего места Тоня.
И тогда встал старший из наших новичков - Велехов:
- Надо так понимать, что речь идет о нас? Вы святые, честные, а если кто крадет, так мы, из режимного детдома. Правильно я понял намек?
У меня упало сердце, вот этого я боялась больше всего.
- Нет, - сказала я, - мы никого не делим на своих и чужих. Вы наши, и мы все должны подумать, чем вызвано такое подозрение, ведь это не шутка, если в городе так о нас говорят.
- Я думаю, - сказал Сизов, - что "не пойман - не вор" - не отговорка. Однако какие все-таки у милиции доказательства? Ведь сказать можно все что угодно.
- Доказательств нет, - сказал начальник милиции, - подозрения есть. Вот я и пришел к вам. Ежели подозрения пустые, пускай я виноват, что пришел. Ежели кто-нибудь призадумается, хорошо. А вы, - сказал он, обращаясь ко мне, - в случае чего приходите, посоветуемся. Фамилие мое - Криводубов. Адрес наш - Сосновая улица, восемнадцать.
* * *
Как-то вечером я возвращалась домой. Едва повернула за угол, меня кто-то тихонько окликнул. Я оглянулась и увидела маленькую фигурку, в темноте я сразу не разобрала, кто это.
- Зикунов, ты? Что тебе? Почему ты не дома?
- Я... Послушайте...
Он говорил чуть слышно, и я нагнулась к нему.
- Вы меня послушайте... Вы сегодня ночью, когда уже уснут, ну, часа в два... приходите в детдом...
Он умолк.
- Что случилось? Ты боишься? Не бойся, говори.
Он помотал головой. Я заглянула ему в лицо, стараясь при тусклом свете фонаря понять, что там - страх? Неуверенность? Я еще и еще просила его сказать все начистоту, но он не произнес больше ни слова и прятал глаза.
- Я пойду, я лучше пойду, а то хватятся, - вдруг прошептал он и, вырвавшись у меня из рук, убежал.
Тосик уже спал. Лена и Егор, как обычно, ждали моего возвращения.
- Мама, ведь ты с нами разговариваешь, а сама думаешь о другом, сказала Лена. - Мы тебя целый день не видели, ждем тебя, а ты пришла, а тебя все равно что нет.
- Просто я очень устала, Леночка.
- А ничего не случилось? - спрашивает она пытливо.
- Нет, - говорю я, хоть мне и очень хочется рассказать о Зикунове.
- Знаешь, - говорит Лена, - у одной девочки в нашем классе от отца нет писем уже три месяца. Она очень плакала сегодня.
- От нашего папы еще дольше нет писем, - отвечаю я не сразу.
- Но ведь наш папа жив! - В голосе Лены не только твердая уверенность, но и удивление: как я могу сравнивать?
Я подхожу к Антону. Он спит, совсем как спал когда-то Костик: ничком, раскинув руки и разрумянившись. Личико у него худое, шея тонкая, волосы упали на лоб. От ресниц на щеку легла длинная тень. Даже взять его на руки нельзя, жалко будить, а руки по нему так соскучились.
В два часа ночи я выхожу из дому. У меня есть запасной ключ. Вот я открою дверь, войду в дом. Что меня ждет. О чем боялся сказать Зикунов?
Я отворяю дверь очень тихо, в сенях темно: перегорела лампочка, а другой не достанешь ни за какие деньги. Захожу в столовую, там никого, в мастерские - пусто. Поднимаюсь по лестнице, и вдруг - шорох, будто вспорхнула птичья стая, и легкий скрип двери - так скрипит дверь в дальней спальне мальчиков, у нас их две. Ощупью иду по темному коридору и вхожу в спальню. Поворачиваю выключатель, лампочка зажигается, накал очень слабый, словно ночник. И в этом неверном свете я вижу спящих ребят. Нет ни одной пустой кровати, ни одного, кто лежал бы одетым: на спинках кроватей висят брюки и куртки.