Всего за 74.9 руб. Купить полную версию
- Я клад зарыл. - Голос Михаила Львовича упал на шипение. - В Красногорском районе Московской области, в лесу.
- В каком лесу? - икнул Паша, испугавшись собственной непочтительности, что, впрочем, осталось незамеченным.
- Возле поселка Юбилейный, триста метров вдоль просеки, под гнилым дубом. Летом, сын, мы пойдем и отроем. Мне для вас, дети мои, ничего не жалко, - всхлипнул Михаил Львович и за складки на шее притянул к себе Пашу, лобызнув его сивушной слюною. - Только там лес страшный. Там вурдалаки живут, я специально там закопал, чтобы все боялись. Ну, ты же мужик, Павел! Не испугаешься? Мужик, а? Знаешь, какой я мужик?
- Какой? - Паша напряженно соображал, как ему соскочить с прожарки головного мозга.
- Видишь шрам? - Михаил Львович тыкнул Паше в щеку указательным пальцем правой руки, на котором болталась золотая гайка с бледно-зеленым камнем.
- Ну? - Паша краем глаза разглядел затянувшийся рубец.
- Это я на Тихом океане акул ловил на гарпун. Вытащил одну такую здоровенную.
Думал, готова, и решил у ней клык выломать для Илюши, младшего нашего.
- У Ольги брат есть? - Конкуренту на наследство Паша был неприятно удивлен.
- Конечно. Боль и радость моя. У мальчика церебральный паралич, наследственность тяжелая по маме, да еще после пяти абортов. - Михаил Львович высморкался. - В тульском интернате учится. О чем я рассказывал?
- Как у акулы зубы дергали.
- Точно! Ну, вот подошел я к ней, взял пассатижи. И только руку туда запустил, как она, сука моржовая, хлоп и меня за палец. Еле пришили, хреново срослось - шрам остался.
Не терзаясь в дальнейших откровениях, Михаил Львович хлопнул залпом двести и пошел по нужде в сад. Паша решил, что пора отползать в спальню к любимой.
Пьянка продолжилась следующим вечером. Президент Геральдического союза, которым, как оказалось, тоже являлся Михаил Львович, "поддавал угля" дьютифришной косорыловкой и героическими воспоминаниями.
- Ты знаешь, что я богат? - то ли вопрос, то ли утверждение, в чем Паша сразу и не разобрался, шоколадной стружкой припудрил и без того приторные мечты банкира. - Но мало кто знает - насколько.
Взятая Михаилом Львовичем пауза могла бы явиться входным билетом в ГИТИС. Паша замер. Папа продолжил:
- Десять лет назад в Занзибаре революция случилась. Я тогда командовал отрядом спецназа ГРУ. Нашей задачей было не допустить смену власти. Но силы оказались не равны. Император был тяжело ранен, он умирал у меня на руках. Последней волей правителя было назначение меня регентом при единственной его наследнице-принцессе Нури, которую враги продали в рабство. Я не мог не исполнить последнюю волю короля, и спустя год после мучительных поисков я нашел принцессу в одном из борделей на Садовом, - папаша высморкался. - Ну, значит, вызволил ее из плена и поселил на спецдачу КГБ. Короче, там сейчас в этом Зимбабве наши спецслужбы по поручению Путина готовят реставрацию монархии. Девочка моя чернож… станет королевой, а я директором всего этого зоопарка. Там алмазов, Павел, алмазов, как грязи!
- Вы служили в спецназе? - Банкир решил быть последовательным в сомнениях.
- А ты мои слова под сомнения ставишь, салабон?! - рявкнул Михаил Львович.
- Что вы, просто спрашиваю, - Паша прикусил губу.
- Да у меня Звезда Героя секретным приказом, два ордена Мужества, легиона почетного… два, - папаша опорожнил стакан с виски, сплюнув обратно залетевший в рот кусок льда. - Он мне не верит! Вот, палец этот видишь? - тесть снова тыкнул Паше в глаз вчерашней царапиной.
- Ну! - с азартом кивнул банкир.
- 89-й год. Афган, под Кабулом проводили разведку. Наткнулись на спящих духов. Стрелять нельзя, только резать. Достали ножи. Двоих я четко проткнул, а третьего, когда стал резать от уха до уха, он проснулся и цап меня за палец, откусил и проглотил. Пришлось потрошить вакхабита. Палец из трахеи вырезал, уже перевариваться начал. Так я его потом месяц в кармане таскал, чтобы мне его друзья-хирурги в Боткинской пришили.
У Паши в глазах стояли слезы. Но не слезы солидарности в сострадании о временной утрате конечности будущего родственника, и даже не слезы скорби об освежеванном гражданине Афганской Республики. Паша оплакивал себя, свои погоны, свои миллионы.
Но надежда с тупым упорством боролась за мечту, убеждая здравый смысл, что даже самый дикий бред опирается на истину.
Банкир сменил тактику - перешел на грубый шантаж: сначала - назначение, потом - свадьба. С папой перешел на "ты", с мамой оставаясь на "вы", но называя ее "кухаркой". Тесть и теща кряхтели, но терпели, боясь возвращения блудной дочери.
И вот Паша сидел у нас на кухне, хныча на судьбу и на свою доверчивую влюбленность.
- Надо бы его с кем-то познакомить, - Вася отозвал меня в сторону.
- А с кем? - Я пожал плечами. - Он же спьяну нагрубит, оскорбит, обидит. Жалко девчонок, слушай потом претензии.
- Согласен. А что делать? Всю дорогу слушать это нытье под всплески в стакане. Хорошенькие выходные.
- Надо подумать. - Я достал телефон, извлекая из памяти подходящие варианты. - Может, его с Викой познакомить.
- С этой грязнулькой? - Вася ласково улыбнулся. - Почему нет?
Вика была подругой одной нашей подруги. Добрая девочка с доброй фигурой крестьянской заточки, грубо сбитой, словно специально под сельхозработы - от дойки молока до колки дров.
Неприхотливостью в образе мысли журчала легкая матерщина и нежная похабщина, струящаяся изо рта девушки тонким дымком тонкой дамской сигареты. Имя Виктория к этому образу подходило, как значок "Мерседеса" к "Жигулям". Предложение совместного ужина было встречено Викой восторженно, но удивленно. Ужин начался нервными сомнениями банкира в своей мужской привлекательности в свете отсутствия наличности, а закончился тем, чем начинается любовь, стесненная временем, свободой нравов и лошадиным запоем.
В воскресенье вечером Паша, провонявший за двое суток подкисшим "Диором", захватил меня в Москву, где ждала Наташа, вино и тушеный кролик. С чувствами дочери смирился даже Геннадий Федорович, для которого я, по легенде, был редким гостем из города-героя на Волге.
//__ * * * __//
Теплая зима, бесснежная и серая, удручала вялотекущей депрессией и скукой. В бегах я числился уже больше полутора лет. За это время статус "находящегося в федеральном розыске" не наводил жути, но уже порядком надоел. Приелся даже адреналин. Трудно было понять: то ли он не вырабатывался, то ли выдохся, то ли скис. Но волнующий мандраж, по своей природе похожий на восторг, при виде погон и серых бушлатов исчез. Я потерял страх, а вместе с ним ни с чем не сравнимый трепет гибельной радости, остроты неопределенности с фанатичной верой в предрешенность финала.
В конце октября я поставил точку в диссертации, написал несколько научных статей. Все так же стабильно пил по субботам на деньги, которые шли от сдачи моей квартиры. Когда не знаешь своего завтра, ты начинаешь в него верить, наполняя опустевшее от насущного будущее иллюзиями и мечтами. Они тебя греют, они тебя спасают. Беда, если сознание начинает размывать надежду безликостью дней- недель - месяцев, оборачивая судьбу в нескончаемой тошнотворной карусели.
Первого декабря я зачем-то позвонил Ане. Этот звонок я не смог бы объяснить даже себе. Последний раз мы виделись год назад, не разговаривали по телефону месяца четыре. Она вышла замуж за тамошнего вологодского бандюка и должна была пребывать в семейной идиллии тихой провинции.
С Аней мы познакомились спустя два месяца, как я перебрался в Вологду. Сложно было пройти мимо высокой ладно-складной девушки с вьющимися каштановыми волосами, застывшей в немых сомнениях перед винно-водочным стеллажом в центровом супермаркете "Ключ". Помог выбрать. водку. Познакомились.
Аня обладала редким даром, которым гордилась и которого боялась. Экстрасенсорику она унаследовала от отца. Пользовалась случайно, подсознательно, непредсказуемо для самой себя, выдавая на-гора ответы в самых неожиданных ситуациях. Она умела подглядывать в будущее, исподтишка копаться в чужой голове, но все это происходило спонтанно и необъяснимо. Аня была похожа на хозяйку шикарного автомобиля, которым совершенно не умела управлять, но методом "тыка" включала фары и дворники. При этом каждый раз, когда от произвольно нажатой кнопки вспыхивал свет, девушку охватывал детский восторг и взрослая оторопь.
- Максим, - представился я.
- Аня, - она улыбнулась, заглянув в глаза. - Не твое это имя. Максим.
- В смысле? - опешил я.
- Ну, тебе идет имя Иван. Максим - не твое, чужое.
- Это к родителям претензия, - поперхнулся я подобным откровением.
Аня сразу сняла трубку. Голос не баловал удивлением услышать меня, сразу перебив мои дежурно-вежливые вопросы острым замечанием: "Макс, у тебя с машиной какая-то проблема серьезная. Что-то очень странное".
- Аня, не гони жути, неделю как из сервиса забрал, - раздраженно бросил я, ошарашенный таким приветствием.
- Очень странно, - продолжала девушка. - Прошу тебя, езди аккуратнее, а лучше вообще к ней не подходи!
Я резко попрощался и отключился. Вышел из дома, сел в машину и уехал в институт решать вопрос с защитой кандидатской. Да! Теперь мне это самому кажется дико, но тогда безделье, социальный вакуум одолели настолько, что я готов был не только идти на защиту, но и к более крутым авантюрам со своей судьбой.