Вилларс не везде. Последнего генерала отправив на Кубань, прочие все уехали гулять, получать ордена или иные награждения, и многие дети поравнялись со мною степеньми. Ахтиярская гавень давала туркам отвес власти против россиян, коль паче то бы совершилось по прибытии в оную их флота, и театр действиев уже обращался на Кубань. Видя сию в общем деле неустройность, не имея ни малейшего на точное поправление предписания, под часто испытанною мною опасностью за мои успехи аркебузирования, наиблаговидно вытеснил турков из гавени, одной истинной во всем Крыму. Отдыхая на камнях набережных оной от страху, оставлен от апостолов. После, что то благопринято было, слышал только. Изрытый между тем Крым встретил турецкие суда, распростершиеся по всему полуденному берегу, рассеянными всюду горстьми российских войск, кои их и табаку покурить с искренностью дружбы на берег не пустили, [не дали] ни вишенки… а только побранили. Вымирает мой дом, я и наследство. Турков нет; татары не смеют ни на россиян, ни на их хана грубо взглянуть; крымские християне как во сне проданы: все здорово. В Россию душа – по червонцу малому, когда маломерно, по общей раскладке, каждая душа вывезла по десяти. Пр[озоровский], украшенный за его многочисленные победы, доносит мне слух, что я бы был наказан, если б сего совершенно не исполнил; вот и воздаяние… Правда, после – сей Высочайший мне дар, впечатленный вечно в памяти моей. Подобно как сей мальчик Кам[енский] на полном побеге обещает меня расстрелять, ежели я не побежду, и за его геройство получает то и то, а мне – ни доброго слова, как и за Гирсов, место первого классу, по статуту, хотя всюду стреляют мои победы, подобно донкишотским. Не могу, почтенный друг, утаить, что я, возвратясь в обществе разбойника с Уральской степи, по торжестве замирения, ожидал себе Св[ятого] Ан[дрея]. Шпаги даны многим, я тем доволен! Обаче не те награждения были многим, да – что жалко – за мои труды.
Ожидая ежечасно Высоч[айшего] гнева, непорочно и безвинно коснулся было я тогда предела общей философии, ибо, как не херувим, могущ в чем малом проступиться, я исчезал! Сей земной Бог может ли всю несчетную обширность обнять его святыми очами и не часто ли должен полагаться на изречения его архистратигов, кои частно приятное полезному предпочитают. Покровитель мой не может ли быть обаваем от его низших и присных, целящих из праха на высокости и, не имея для них потребного достоинства, лестно и ложно потемняющих оное ежечасно в их ближнем, преображая муху в слона. Великотаинственна та наука, которую обладать в народе людьми доказанных заслуг, большею частью уже своенравными, не во зло, но по их добродетели и во благое время уметь ими править, избирая их неошибочно по способностям и талантам. Часто розовые каблуки преимуществовать будут над мозгом в голове, складная самохвальная басенка – над искусством, тонкая лесть – над простодушным журчаньем зрелого духа. Тот, среди пороков имеющий добрые качествы, на вопрос: что ему в сих тунеядцах? "Они мне приятны, но я употребляю не приятных, а полезных". Большее дарование в военном человеке есть счастие. Мазарин о выхваляемом ему военачальнике спрашивал на конец всегда: "Счастлив ли он?" Репнин велик, но не счастлив, Голицын счастлив: избирай Голицына, хотя заикающегося. Смешно это, как он однажды командовал флотом, а Адмирал берёг берег. Исключая просвещение наук, Добродетель, мать достоинства, обитает прилежнее в пастушьих шалашах и там меньше портятся нравы, хотя к достижению оных всякое человеческое состояние равное право имеет, понеже у всех Отец один. Не льстись на блистание, но на постоянство. Загребающий жар чужими руками после их пережжет, и, как их сам не имеет, – не выполняет дела, предоставляет его несовершенным и тем чинит себя непрестанно потребным. Верь лучше тому консулу, который из-под сохи торопится прежде времени достигнуть конца, чтоб бежать опять под соху. Бойтеся опять сих Вегециевых графов-сокрушителей, особливо восточных римлян, и не верьте сим юным многообещающим, которым, для науки, покоряют заслуженных; им то – баловство, сим – тиранство. Общая тленность. Наблюдение старшинства есть [важная основа], но оно истинно почти только в прусском войске. Так вижу сих случайных, со мною на одном году моего унт[ер]-оф[ицер]ства, – облиставших, полководцами, предводителями армиев, сих детей, с коих подбородком я, остепенясь, игрывал, взлетевших на мое темя, обещавших мне после белую ленту с сумою. Так старее меня: сей – за привоз знамен, тот – за привоз кукол, сей – по кварт[ирмейстерскому] перелету, тот – по выводу от отца, будучи у сиськи. В разделенном в армию Обсерв[ационно]м к[орпус]е мой покойный отец не произвел оф[ице]р[ов] на место армейских, – я за него был штрафован и всеконечно обойден семо овамо из Гв[ардии] адъ[ю]т[антами], и тогда как я в моем донкишотстве имел честь уже быть первым партизаном и, подобно Брамарбасу, был на столько-то сражениях, на 60 шармицелях, mais ceux-là, ont-ils plus mérite que moi pour l'Empire?
Буду всегда с истинною преданностью и совершенным почтением,
Милостивый Государь мой!
Вашего Высокородия покорнейший слуга
Александр Суворов
A. M. Балку
[Октябрь 1784 года, с. Ундол]
… На приказные расходы деньги мирские должен выдать особый поверенный мирской, которые он и держит из своих рук, а ходатаю-крестьянину денег никаких не надобно в избежание лихоимства, сопряженного с крестьянским бременем. Земли и пустоши покупать дозволяю всем миром, разверстывая равнообразно цену на богатых и неимущих, скудных и убогих.
"Добро делать спешить должно"
В неурожае крестьянину пособлять всем миром заимообразно, без всяких заработок, чиня раскладку на прочие семьи совестно при священнике и с поспешностию. Сим можно избежать запасного магазина и многих, по моему отдалению от того, неудобств, хотя я и стараюсь о нем с моими новгородцами.
Ныне повелите суки рубить в местах, определенных по мирскому приговору, и прежде удовольствовать лядинами скудных, а за сим уже достаточных совестным рассмотрением при священнике. Ибо, в случае малейшего налога от имущественных крестьян над скудными, в моем присутствии последует строгое взыскание за неприличность сию и недонос мне на сильных крестьян. Солью торговать моим крестьянам поодиночке незаконно; когда соль покупать, то на это всем миром складываться старшим крестьянам на мирском сборе, сколько на какую семью потребно, и потому на покупку собирать с семей деньги, и как скоро привезена будет соль по наряду подвод от мира, то в те же сутки оную по семьям разделить. Непорядки сокращать мирскими наказаниями, но непорядочного в рекруты отдавать не можно; понеже малолюдствуют от того семьи и страждет крестьянское хозяйство – и я моим крестьянам всюду запретил в натуре рекрут отдавать. В осторожность от своевольств от покойного моего родителя запрещено было новгородским крестьянам между прочим варить браги. Так и ныне сие наистрожайше повелите. В кривинской моей вотчине остерегите паки от держания беглых и искорените зло…
Во Владимирскую вотчину
[Август 1785 года, с. Кистошь]
Ундольские крестьяне не чадолюбивы и недавно в малых детях терпели жалостный убыток. Это от собственного небрежения, а не от посещения Божия, ибо Бог злу невиновен. В оспе ребят от простуды не укрывали, двери и окошки оставляли полые и ненадлежащим их питали, и хотя небрежных отцов должно сечь нещадно в мирском кругу, а мужья – те с их женами управятся сами, но сего наказания мало; понеже сие есть человекоубийство, важнее самоубийства. Порочный, корыстолюбивый постой проезжих тому главною причиною, ибо в таком случае пекутся о постояльцах, а детей не блюдут. Свидетельствует то и последняя ревизия, сколь мало мои деревни против прочих умножились. А потому имеющим в оспе и кори детей отнюдь не пускать приезжающих, и где эта несчастная болезнь окажется, то с этим домом все сообщения пресечь, ибо той болезни прилипчивее нет.
* * *
[1785 год]
Указано моими повелениями в соблюдение крестьянского здоровья и особливо малых детей прописанными в них резонами и лекарствами, как и о находящихся в оспе, чтобы таких отнюдь на ветер и для причащения в Божию церковь не носить. Сия болезнь неминуемо каждого человека исходит. Бережливость от ветра теплотою, а не ветром. Но ныне, к крайнему моему сожалению, слышу, что из семьи Якова Калашникова девочка оспой померла, и он квартирующему у него подлекарю сказал: "Я рад, что ее Бог прибрал; а то она нам связала все руки". С прискорбностию нахожу нужным паки подтвердить, чтобы во всем сходно крестьяне прежние мои приказания исполняли. Неисполнители наказаны быть имеют следующим штрафом: Калашникова при собрании мира отправить к священнику и оставить на три дня в церкви, чтобы священник наложил на него эпитимию, чтобы впредь так говорить об умерших своих детях не мог; а старался бы о воспитании и присмотре за ними, яко он и сам от отца рожденный. Старосту же за несмотрение поставить в церковь на сутки, чтобы он молился на коленах и впредь крепко смотрел за нерадивыми о детях отцами и не дозволял младенцев, особенно в оспе, носить по избам, от чего чинится напрасная смерть; в противном случае будет поступлено вяще. О прочих крестьянах не моего владения я ничего не говорю. Но только запрещаю, буде у них в оспе есть дети, в домы их ходить, и детей малых туда не пускать.