Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
31 января
Просмотр кинопробы Алисы Фрейндлих на роль жены Сталкера. С моей точки зрения, Фрейндлих играет сдержанно, сурово и благородно. Верю, что это уставшая женщина, много пережившая, но поверить, что когда-то и "счастье" было, трудно.
Андрей в восторге. Фрейндлих утверждена. Может быть, именно эта проба будет использована в готовом фильме.
Просмотр многострадального "Зеркала"
Я ощущаю огромное, трудно объяснимое напряжение, глядя сцену встречи Матери с Прохожим - ведь там за полем, за лесом катятся 30-е годы. Пожар после слов "как сумасшедший с бритвою в руке". Фактуры: древесина, мокрая от дождя, туфли на босу ногу. Сон мальчика - "папа…" - в нем такая огромная тайна, страшная и величественная… Отец моет Матери волосы. Мать кутается в платок и через возрожденческий пейзаж глядится в Марию Ивановну, то есть в себя через много лет.
Типография: все не ладится, и вода в душе не течет. В разговоре Автора с Натальей камера движется так, что кажется - сейчас увидишь Автора, а видишь лишь отражение все той же Натальи. От хроники стратостатов к Чкалову и к чердаку в Переделкине, где Игнат (Алеша) листает Леонардо, и тут же засохший лист в книге. И далее: современный Игнат - сын Автора, сын того Алеши из Переделкина. Наталья натыкается на иголку. Мне кажется, что когда-то "все это было", то есть, по-Тарковскому: "Было! Было!" Комната Автора, Огородникова. Взгляд Игната современного через десятки лет, вспять, на "Рыжую с потрескавшейся губой", на которую заглядывались военрук и Отец, когда был таким же, как сейчас его сын. Я вспоминаю это… Но ведь было и это - говорит экран. Сон: метет ветер, все осыпается, тревога, мальчик бежит спасаться в отчий дом. Трухлявые бревна в кадре - это само время! И время, и безвременье: стоячая вода в колодце. Когда смотришь "Зеркало", то самое большое напряжение возникает от ощущения, что перед тобою приоткрыта дверь из реального мира видимостей в мир вечных сущностей. Вот-вот, и ты проскользнешь в него - он здесь, он рядом. Ты - счастливый обладатель катарсиса, хотя и остаешься с мучительным чувством несовершившегося, на пороге двух миров, когда реальный мир остался позади и ты ему больше не доверяешь, а истинный мир расстилается перед тобою и ты не обладаешь им, но предчувствуешь это обладание всем своим существом.
27 июня
Приехала в Таллин, где снимается натура для "Сталкера". Поселилась вместе с группой. В первый день на съемках не была, но Толик Солоницын успел мне сообщить, что такой тщательной обработки каждой детали в кадре никогда раньше не было. "Или будет действительно что-то совсем гениальное, или уж не знаю… - добавил он. - Во всяком случае, Машка (М.Чугунова. - О.С.) то все выпалывает, то сажает, то красит…"
28 июня
Приехала на съемочную площадку под Таллином. Дождь. Пока никого нет. Только Тарковский. Он жалуется мне, что какой-то очень важный план у Толи Солоницына ему придется разбить на два куска: "Не тянет он…" Появляется Маша и сообщает, что Рерберг просил передать, что снимать не будет, пока небо не прояснится. Съемки должны происходить в здании заброшенной электростанции. Кадры Зоны. В строении сделана декорационная выгородка комнаты: все в этой комнате затянуто столетней паутиной и пылью, валяется тряпье, проломанный стул, все обшарпанно до предела. Грим у Толи Солоницына: синяк под глазом, кровь на губе. Словом, "веселенькое дело".
Андрей выглядывает на улицу через узкие окна электростанции и замечает, что где-то снаружи "остались пни от срубленных деревьев, как в парке, это надо убрать". В ожидании, пока подготавливаются к съемкам, нежит у себя на руках котенка и, замечая, что я смотрю на него, точно оправдывается: "Совершенно беззащитное существо!" Указания Солоницыну: "Толя, учти, что когда ты говоришь о лекарствах, то они у тебя должны посыпаться. Надо попробовать, а то, может быть, они разобьются? А почему нет одеяла?" - обращается он к ассистенту. "Оно сушится. Намокло ночью, и сейчас мы его сушим". "Вот это совершенно не важно", - недовольно ворчит Андрей.
Помощники художника моют окна, через которые, видимо, могут стать заметны те самые пни, которые потребовалось убрать, чтобы пейзаж за окном не напоминал парк. Теперь Андрей строит кадр с Гринько (Ученым) и говорит ему: "На этом плане должны проясниться ваши отношения с партнерами, мы должны понять, мешают они вам или нет. Вы сначала сидите, наклонившись и как бы отрешившись от всего, а потом вроде как сразу прозреваете - знаете, как бывает? Вдруг всё увидели". Высокого Гринько никак не удается поместить в кадр, как того хочется Андрею, и он смеется: "Этот актер меня допечет… Николай Григорьевич, вас никак не скомпонуешь!"
Рерберг просит: "Ребята, оттащите тент, он будет отражаться в стекле".
Тарковский: "Начинаем! Принесите пот и кровь".
"Пот и кровь" - единственное, чего, кажется, не хватало в декорации апокалиптических предвидений. Я наблюдала, как кадр готовился буквально часами, а теперь генеральная репетиция.
Снято.
В следующем кадре крупный план Гринько. Андрей, как всегда, заглядывает в камеру, сам выстраивает кадр и замечает Рербергу: "Важно, чтобы в кадре узнавался тот же интерьер". Рерберг несколько раздраженно отвечает: "Естественно! А почему бы ему не узнаваться?…" Но Андрей продолжает: "Гоша, учти, что в следующем кадре у нас уже больше не будет солнца".
В перерыве Андрей сообщает мне: "Представляешь, в большой полнометражной картине у меня будет не более ста кадров. Для обычного фильма, как правило, это очень мало, но мне кажется, что и сто кадров для моей картины слишком дробно… Видишь, какая здесь капризная погода: выезжали - был дождь, а сейчас от солнца деваться некуда, а оно нам и не нужно".
29 июня
Опять солнце шпарит, а все ожидают для съемок пасмурную погоду. Все нежатся на солнышке на съемочной площадке. Маша переносит правку Тарковского с режиссерского экземпляра сценария в экземпляры актеров. Тарковский объясняется с операторской группой, какого эффекта он ожидает от зеркала. Предлагает ввести в кадр цветы, но Рерберг не согласен: "Нет, надо придумать что-то в стиле, а то торчит огромный веник на первом плане". "Веник" отброшен в сторону.
"Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет", - напевает свою любимую песенку Толик Солоницын, но ему, кажется, не угрожает помереть "здоровеньким": сколько его помню, не выпускает сигарету изо рта да и пьет неплохо.
На солнышке всех разморило. Актерам неспешно делают грим, и Толя с Сашей Кайдановским одновременно прикидывают друг с другом текст. Подходит Андрей, и актеры начинают выяснять с ним, с какой интонацией следует произнести фразу "Ну, ладно", когда они признаются Сталкеру, что в Зону они не войдут. Грим сложный. Гример старательно наносит на лица героев следы полученных ими в Зоне травм. Особенно трудно дается грим Солоницына, которого Сталкер избил в коридоре. У Кайдановского бритая голова с вытравленным белым участком волос. Все актеры небриты… "Здрасьте, Николай Григорьевич, - обращается Тарковский к подошедшему Гринько. - Ох, как вы обросли за ночь. Надо, чтобы вас побрили для крупного плана, а то будет заметна разница в кадре".
Тарковский с Рербергом подробно обсудили освещение, а теперь Андрей подскочил к Солоницыну, который показывает одну из тех расписных досок, которые мастерит в изобилии. На этот раз с помощью красок он "вмуровывает" в свой рисунок на доске живые листья. Тарковский, как всегда, судит нелицеприятно: "Старик, ну что? Видишь недостаток в этой доске?" "Нет. Мне нравится", - оправдывается Толя. Но Андрей всегда ощущает себя учителем, особенно по отношению к тем, с кем работает из картины в картину. К Толе - как к "своему ребенку" - он особенно придирчив, потому что особенно к нему привязан и относится к нему, как к изделию собственных рук. И учит: "Надо, Толик, края заделать, и здесь слишком много золота. Листья уже не чувствуются живыми, они как из жести. Такие листочки хочется на могилку положить". "На братскую…" - радостно подхватывают все окружающие и хохочут. Делать пока нечего, и мы сидим, болтаем с Толей. Он нахваливает гримера Виталия Петровича Львова, с которым, видно, подружился: "С ним так легко работать! Он сразу понял и специфику картины, и манеру режиссера. У него полное согласие с актерами, потому что все, что он нам предлагал и предлагает, удивительно соответствует нашим представлениям о наших образах. Ты, конечно, знаешь обо всех трудностях работы с Андреем, но такой трудной картины по подготовке интерьеров, да и по подготовке натуры, еще не было. Конечно, у Тарковского всегда все непросто, но эта картина не похожа на то, что он делал раньше. Его позицию по отношению к актерам ты знаешь: раскройте свое, идите от своего характера. Но в то же время он имеет в виду, что, несмотря на внешнюю похожесть, нужно в своих персонажах раскрыть разное. Я, признаться, немного озадачен: выясняется, что все свои огромные монологи я произношу на общем плане, так что можно было бы и текст не учить…" В это время подходит Тарковский: "Толя, пошли почитаем и разберем сцену". Только начали начитывать текст, как Рерберг командует: "Надо разводить сцену, солнце скоро спрячется за тучу". Чтение обрывается на реплике Солоницына: "Что-то сердце болит".
После обеда Тарковский продолжает репетицию с Кайдановским, Гринько и Солоницыным. Говорит об Ученом: "Он дозревает до своего состояния прямо на ваших глазах".
Рерберг ставит свет, подготавливает кадр, который будет сниматься через зеркало, снова и снова передвигает подсветки.