Всего за 169 руб. Купить полную версию
Весной 1973 года Солженицын решил покинуть дачу, чтобы хоть как-то облегчить существование своим хозяевам. Таких благодатных условий для творчества у него никогда еще было. За четыре года он написал "Август 1914-го", "Октябрь 1916-го", очерки "Бодался теленок с дубом", подготовил сборник "Из-под глыб". Как признавался Солженицын, "…заедать жизнь Ростроповича - Вишневской и дальше я уже не смел… Ростропович стал уставать и слабеть от длительной безнадежной осады… Вырастал вопрос: правильно ли одному художнику хиреть, чтобы дать расти другому?"
В интервью американскому агентству "Ассошиэйтед пресс" и французской газете "Монд" Солженицын, помимо прочего, подробно рассказал о Ростроповиче: "Мстислав Ростропович преследовался все эти годы с неутомимой изобретательной мелочностью. Одно время его и даже Галину Вишневскую вовсе снимали с радио и телевидения, искажались газетные упоминания о нем. Немало его концертов было отменено без ясных причин - даже, когда он находился на пути в город, где концерт назначен. Его методически лишили творческого общения с крупнейшими музыкантами мира. Из-за этого, например, уже несколько лет задерживается первое исполнение Виолончельного концерта Лютославского в Польше, на родине композитора, куда Ростроповича не пускают, и первое исполнение концерта Бриттена, посвященного Ростроповичу. Наконец, ему преградили пути дирижерской работы в Большом театре, которая была для него наиболее творчески важна и интересна…"
Ростропович и Солженицын в Подмосковье
В 1974 году Ростропович оставался без работы, без денег, без творческой атмосферы, познал горечь предательства. Возникла мысль об отъезде. Но как оставить то, что ему дорого, - Московскую консерваторию, конкурсы имени П. Чайковского, сестру Веронику и ее семью - двух сыновей, поступавших в институт, и мужа - работника внешней торговли. Вероника играла в группе первых скрипок оркестра Московской филармонии, и отъезд брата мог бы иметь для нее печальные последствия.
29 марта 1974 года Ростропович по настоянию Вишневской отправил через П. Демичева письмо Л. Брежневу с просьбой о командировке за рубеж на два года. Написали и самому Демичеву: "…Мы едем за границу, чтобы получить работу, достойную нас, по нашей квалификации. Как Вы знаете, много раз письменно и устно по разным вопросам мы обращались к министру культуры СССР Е. Фурцевой, но все оказалось безрезультатно… Достигнув творческой зрелости, мы обязаны свое умение отдать людям".
Леонард Бернстайн перед поездкой в СССР сенатора Эдварда Кеннеди обратился к нему с просьбой помочь артисту, и Кеннеди, принятый Брежневым, замолвил за них словечко. Довольно быстро Брежнев согласился на их отъезд. Руководству страны не жаль было терять ведущую певицу Большого театра и гениального виолончелиста и педагога.
Много лет спустя, когда все переживания остались в далеком прошлом, Ростропович признавался: "Если бы вы знали, как я плакал перед отъездом. Галя спала спокойно, а я каждую ночь вставал и шел на кухню. И плакал, как ребенок, потому что мне не хотелось уезжать!"
Заключительный сольный концерт Ростропович дал на земле своих предков - в литовском городе Шауляе. А 10 мая 1974 года он дирижировал Шестой Патетической симфонией Чайковского в Большом зале Московской консерватории, последний раз в Москве.
Вспоминает Галина Вишневская:
"Рассказал он мне за границей, как за два дня до отъезда он пришел к нашему соседу по даче Кириллину, зампредседателя Совета министров, чтобы тот поговорил с кем-нибудь в правительстве.
- Ты объясни им, что я не хочу уезжать. Ну, если они считают меня преступником - пусть сошлют меня на несколько лет, я отбуду наказание, но только потом-то дадут мне работать в моей стране, для моего народа… Перестанут запрещать, не разрешать…
Кириллин обещал поговорить. На другой день, придя к Славе на дачу, вызвал его в сад. Вид у него был очень расстроенный.
- Я говорил о тебе, но слишком далеко все зашло - ты должен уехать. Уезжай, а там видно будет…
После чего они вдвоем в дымину напились.
Провожать Славу приехали в аэропорт его друзья, ученики… Вокруг вертелись какие-то подозрительные типы в штатском. Проводы были как похороны - все молча стоят и ждут. Время тянулось бесконечно… Вдруг Слава схватил меня за руку, глаза полные слез, и потащил в таможенный зал.
- Не могу больше быть с ними, смотрят на меня как на покойника…
И, не прощаясь ни с кем, исчез за дверью. Меня и Ирину Шостакович пропустили вместе с ним.
- Галя, Кузя не хочет идти! - раздались крики нам вслед, Наш огромный, великолепный Кузя распластался на полу, и никакие уговоры не могли заставить его подняться. Это природное свойство ньюфаундлендов - если не захочет пойти, то ни за что не встанет. А веса в нашем Кузе девяносто килограммов - попробуй подними!
Мне пришлось почти лечь рядом с ним и долго ему объяснять, что он уезжает вместе со Славой, а не один, что его никому не отдают… Наконец, поверив мне, он встал и позволил провести себя в зал, где с восторгом бросился к Славе.
- Откройте чемодан. Это весь ваш багаж?
- Да, весь.
Слава открыл чемодан, и я остолбенела - сверху лежит его старая рваная дубленка, в которой истопник на даче в подвал спускался. Когда он успел положить ее туда?..
- Ты зачем взял эту рвань?! Дай ее сюда, я обратно унесу.
- А зима придет…
- Так купим! Ты что, рехнулся?
- Ах, кто знает, что там будет… Оставь ее.
Ростропович уезжал на Запад морально уничтоженный, с опасением, что там он тоже никому не нужен…"
Он уезжал без контракта, без концертов, без денег в Лондон, к друзьям, согласившимся его приютить.
Галина Вишневская с дочерьми. 1970-е гг.
Изгнание и триумф
После отъезда первое время Ростропович почти не выступал, за исключением концерта в Чикаго на открытии мозаичного панно Марка Шагала, который специально пригласил соотечественника-музыканта, чтобы помочь ему. Ростропович часами бродил по улицам. Кузю поместили на полгода на карантин в собачий питомник. Вскоре он вместе с Кузей перебрался в Париж. Летом к нему присоединилась Галина с дочерями. Веронике оставили ключи от дачи и квартиры - с собой разрешили вывезти только одежду. Контракты заключались с артистами заблаговременно, поэтому Ростропович и Вишневская чувствовали себя в подвешенном состоянии - все концерты были заранее распланированы.
Они не были диссидентами и официально считались находящимися в двухлетней творческой командировке. Они даже числились на работе: Вишневская - в Большом театре, Ростропович - в Консерватории.
Нужно было зарабатывать на жизнь. Первый концерт спела Г. Вишневская - на него был контракт, заключенный ранее еще Госконцертом. В Монако в театре у княжеского дворца она исполнила под аккомпанемент Ростроповича программу из романсов и арий. На виолончели он не играл: они решили не смешивать свои сольные выступления, не мешать друг другу.
Ростропович продолжал тосковать: отъезд он воспринял болезненнее, чем Вишневская. С ней были любимый муж и дети, жизнь за рубежом была проще и легче.
Первое время супруги жили по гостиницам. Вишневская вспоминала: "Где следующий концерт, туда мы и едем. С детьми и чемоданами, потому что оставить их негде. Мотались страшно, и я поняла, что прежде всего нужно куда-то устроить детей. Устроили их в Лозанну, в пансион при католическом монастыре: там они больше года жили, изучали языки, занимались музыкой, а мы со Славой ездили по всему свету. И вдвоем и врозь. Как получалось. Когда Слава аккомпанировать мне не мог, это делала Н. Светланова - хорошая пианистка, до эмиграции работавшая с Зарой Долухановой. Иногда я выступала с оркестром".
Из Эдинбурга, где супругов хорошо знали по традиционным выступлениям на шотландских фестивалях, Вишневской пришло предложение - поставить специально для нее оперу "Макбет" Дж. Верди. Условия были жесткими: один состав, без дублеров, краткие сроки подготовки. Эта партия была для нее новой. После тщательной подготовки за месяц она спела 10 спектаклей.
В январе 1975 года Ростроповича и Вишневскую пригласили на гастроли в Израиль. Их тепло встретила Голда Меир, которая была первым послом Израиля в СССР. Они посетили христианские святыни, помолились. Ростропович обратился к религии еще в России. Вера помогала ему обрести душевное равновесие и терпение, в которых он так нуждался на чужбине.