Эта статья своеобразна по ряду причин. Во-первых, Боткин не играет никакой роли в повествовании и упоминается всего один раз, en passant. Во-вторых, В. Боткин не фигурирует ни в одной из статей комментария, перечисленных в указателе под его именем. Если мы обратимся к примечанию к строке 894, мы найдем отчет о следующем обсуждении в гостиной преподавательского клуба вордсмитского колледжа (СА 3, 503–507):
Тут ко мне обратился профессор Пардон:
- А мне казалось, что вы родились в России и что ваша фамилия - это анаграмма, полученная из Боткин или Бодкин?
Кинбот: "Вы меня путаете с каким-то беглецом из Новой Земблы" (саркастически выделив "Новую").
- Не вы ли говорили, Чарльз, что kinbote означает на вашем языке "цареубийца"? - спросил мой дражайший Шейд.
- Да, губитель королей, - ответил я (страстно желая пояснить, что король, утопивший свою подлинную личность в зеркале изгнания, в сущности, и есть цареубийца).
Шейд (обращаясь к немецкому гостю): "Профессор Кинбот - автор замечательной книги о фамилиях".
(СА 3, 505)
Таким образом, первая ссылка под именем "Боткин" в Указателе направляет читателя не к абзацу о Боткине, но к Кинботу; утверждается, что его имя - анаграмма от "Боткин", и Кинбот, знаток имен, весьма твердо это отрицает. Однако читатель может хорошо помнить несколько имен, похожим образом анаграмматически переставленных в земблянских комментариях Кинбота: Кемпбелл/Бошан, Радомир/Мирадор, Одон/Нодо и т. д. Кроме того, Кинбота раздражает предположение о том, что он русский, то есть изгнанник из Новой Земблы, в то время как он на самом деле из Земблы, отдельной страны со своим собственным языком.
Вторая ссылка в указателе по поводу Боткина - "king-bot, личинка ископаемой мухи…" относится к тому месту в комментарии, где пересказывается вынесенный на публику взрыв негодования Сибил Шейд, назвавшей Кинбота "elephantine tick; a king-sized botfly; a macaco worm; the parasite of a genius" (171–172) - "слоновым клещом, ботелым бутом королевских размеров, лемурьей глистой, чудовищным паразитом гения" (СА 3, 426). И снова в процитированном отрывке речь идет не о Боткине (под чьим именем дана ссылка), а о Кинботе. Следует отметить, что из всех оскорбительных наименований, которые ему дали, Кинбот использует "king-bot" (a не "клещ" и не "лемурья глиста") в качестве заглавного слова для своей информативной статьи в указателе. В равной степени поучительно и то, что выражение Сибил "king-sized botfly" может анаграмматически намекать с равным успехом как на Кинбота (Kinbot), так и на Боткина (Botkin). Таким образом, две первые ссылки в указателе под именем "В. Боткин" отсылают читателя к отрывкам не о Боткине, а о Кинботе, и в обоих отрывках особенно подчеркивается анаграмматическое соотношение между этими двумя именами.
Остальные ссылки под именем "В. Боткин", кажется, имеют еще меньше отношения к американскому ученому русского происхождения. Две из них касаются возможной этимологии этой фамилии. Рассуждая о фамилиях (по поводу девичьей фамилии матери Шейда), Кинбот замечает à propos de rien, что некоторые фамилии "derive from professions such as Rymer, Scrivener, Limner (one who illuminates parchments), Botkin (one who makes bottekins, fancy footwear) and thousand of others" (100) - "Бытуют также фамилии, связанные с занятиями: к примеру, Писарев, Свитский (тот, кто расписывает свитки), Лимонов (тот, кто иллюминирует прописи), Боткин (тот, кто делает ботики - модную обутку) да тысячи других" (СА 3, 367). Важно, что фамилия Боткин, производимая совсем из другого лексического слоя, небрежно вставлена среди имен с литературным значением, и даваемая этимология неправильна. Между фамилией Боткин и ботиками нет связи, и нет свидетельств того, что Боткин - английская фамилия, хотя (с другой этимологией) она часто встречается в русском языке. Ссылка на датский "стилет" также бесполезна, так как к ней не указывается страница комментария, где, однако, мы находим замечание Кинбота о том, что некоторые пуристы настаивают, что при самоубийстве "джентельмен обязан использовать два револьвера… либо один-единственный боткин (обратите внимание на правильное написание этого слова)" (СА 3, 467). Наконец, неизвестно зачем Кинбот предлагает читателю два русских слова: "боткать" - "глухо плюхать" и "ботелый" - "толстобокий", предположительно как родственные слова к фамилии Боткина. Указания страниц комментария к этим словам отсутствуют, потому что они там и не встречаются.
Помимо взрыва оскорблений со стороны Сибил, все отрывки текста, относящиеся к теме "бота", имеют замечания в скобках. Набоков очень любит вставлять важную для его романов информацию в виде ремарки в сторону, сделанной в скобках. Можно сделать обоснованное предположение, что замечания в скобках, вместе с перечислением в Указателе всех упомянутых выше вроде бы бесполезных ссылок, имеют целью привлечь внимание читателя к теме "бота", и, возможно к самому В. Боткину, хотя он не присутствует ни на одной из страниц, перечисленных в указателе под его именем.
Еще более любопытно то, что на единственное настоящее упоминание о профессоре Боткине в повествовании нет ссылки в посвященной ему статье указателя. Кинбот носит в кармане блокнот, в который он, подобно Босуэллу, записывает некоторые случайные высказывания Шейда. Одна из таких записей в блокноте, которую Кинбот вставляет в свой комментарий, гласит: "В разговоре о возглавляющем чрезмерно раздутую русскую кафедру профессоре Пнине, который замучил своих сотрудников придирками (по счастью, профессор Боткин числился по другой кафедре и не состоял в подчинении у этого гротескного "перфекциониста"): "Как странно, что у русских интеллигентов напрочь отсутствует чувство юмора, и это при таких изумительных юмористах, как Гоголь, Достоевский…"" (СА 3, 413). Внимание читателя привлекается к замечанию в скобках.
Этот отрывок, почему-то не упомянутый в указателе, заставляет предположить, что в колледже действительно есть настоящий профессор Боткин. Поскольку ссылки в указателе в статье о В. Боткине на самом деле относятся к Кинботу и две из них указывают на анаграмму "Кинбот/Боткин", кажется несомненным, что Кинбот и есть Боткин. Если это предположение верно (а доказательства весьма убедительны), то возникает еще один вопрос. Кто же этот туманный В. Боткин? Возможно, Боткин - один из преподавателей Вордсмита, который пишет роман о полностью вымышленных героях Кинботе, Шейде и Градусе? Эта мысль была бы очень привлекательной, если бы не тот факт, что Боткин и Кинбот почти наверняка - один и тот же человек. Более правдоподобно, что Шейд, его поэма и его убийца - реальны, как и В. Боткин, бесцветный преподаватель Вордсмита, который придумывает для себя новую личину - экзотического земблянского изгнанника, короля Карла Возлюбленного, выдающего себя за Чарльза Кинбота. Запутанному заблуждению Боткина потакает Шейд, его терпят остальные. Вспомним прием у профессора X., где Боткин/Кинбот случайно подслушал ответ Шейда на какое-то неуслышанное замечание: "Это слово здесь не годится, - сказал он. - Его нельзя прилагать к человеку, который по собственной воле стряхнул бесцветную шелуху невеселого прошлого и заменил ее блистательной выдумкой" (СА 3, 481). Боткин/Кинбот проявляет недалекость, не понимая, что разговор идет о нем. Читатель, естественно, предполагает, что замечание Шейда относится к королевскому бреду Кинбота, но с равной вероятностью оно может относиться и к иллюзии Боткина о том, что он - Кинбот. Боткин полностью утопил свою собственную личность (и имя) под броским обличьем Кинбота, короля инкогнито в изгнании. Он действует и пишет с позиций своей иллюзорной личины. Эта модель - отнюдь не редкость для произведений Набокова; она встречается как в повести "Соглядатай", так и в романе "Смотри на арлекинов!".
Наше предположение о том, что сумасшедший Боткин, "американский ученый русского происхождения", является повествователем, находит подтверждение в отрывке, заключающем комментарий, который иначе приводит в замешательство. "Кинбот", один в своей горной хижине, вспоминает свое странное детство в Зембле и цитирует для читателя поговорку его старой няни: "Бог сотворил голодных, а Дьявол - жаждущих". Затем он продолжает: "Ну так вот, парни, я думаю, тут, в этом нарядном зале, хватает таких же голодных, как я, да и во рту у нас у всех уже пересохло, так что я, парни, на этом, пожалуй, и закруглюсь" (СА 3, 533). Эта внезапная и единственная в своем роде смена стилистического регистра приводит в замешательство, особенно потому, что "Кинбот" немедленно снова возвращается к своему цветистому, слегка барочному, "имперскому" стилю повествования. Трудно поверить, что земблянский "Кинбот" (якобы недавно прибывший на американский берег) владеет таким не совсем нормативным разговорным американским английским. Его маска соскользнула, и на мгновение мелькнуло лицо американского ученого Боткина.