Один из основных предметов полемики, окружающей "Бледное пламя", заключается в следующем: являются ли Кинбот, Шейд и Градус отдельными, независимыми личностями в рамках романа? На поверхности все выглядит так, будто поэму написал Шейд, а все остальное - Кинбот. Однако некоторые критики с уверенностью утверждают, что внутри романа есть голос только одного вымышленного повествователя. Это подразумевает, что Шейд и Кинбот - не отдельные герои, что один является художественным творением другого. Эндрю Филд решительно говорит, что "первичным автором… должен быть Джон Шейд" (302). Его довод основан на том утверждении, что поэма и примечания к ней (которые явным образом очень мало связаны друг с другом) имеют одну общую тему - смерть. Более того, он утверждает, что художник Шейд может создать безумного героя, но безумный Кинбот, хотя он тоже в равной степени художник, не может создать Шейда, учитывая особенности его сумасшествия (317). Пейдж Стегнер, который считает, что Шейд и Грей/Градус - это создатель и герой, делает предварительный вывод о том, что "вся история, включая поэму, - это фабрикация художника-безумца Кинбота…" (130). Хотя это и не выражено явным образом, кажется, выбор Стегнера в пользу первичности Кинбота исходит из предположения о том, что характеры Шейда и Грея/Градуса развиваются, и только Кинбот сохраняет свою художественную целостность. Следовательно, автор - Кинбот. Филд отвергает доводы Стегнера, замечая, что "утверждение, будто Кинбот является первичным автором (помимо того факта, что оно противоречит всем многочисленным тайным сигналам, раскиданным по всему роману) - …так же сбивает с толку, как и очевидная на первый взгляд идея о том, что Кинбот и Шейд являются отдельными личностями" (318). К несчастью, Филд не указывает "многочисленные тайные сигналы", доказывающие первичность Шейда. Обе интерпретации ведут к интересным догадкам и даже если не дают ничего другого, являются свидетельствами изобретательности, с какой устроена самая сложная из китайских коробочек-головоломок, сделанных Набоковым. Несмотря на отличия этих двух точек зрения, они сходятся в одном. Большинство из этих предположений об отдельности и/или идентичности трех протагонистов и тесно связанный с этим вопрос о голосе повествователя основываются на психологических оценках характеров и другой подобной внетекстовой информации.
Набоков часто связывал свой творческий процесс с играми и другой связанной с игрой деятельностью, например, с сочинением шахматных задач. На самом абстрактном уровне игры - это искусственные построения; их ход управляется правилами, которые существуют внутри игры (и, в сущности, и есть игра) и которые не имеют обязательной связи с внешним миром. Они - герметичные миры. Изучение художественных произведений Набокова показывает, что его романные игры и головоломки управляются правилами. В разговоре с Роб-Грийе Набоков сравнил сочинение "Лолиты" с сочинением "шахматного этюда, где необходимо следовать определенным правилам". Отсюда следует, что информацию, необходимую для решения таких задач, можно найти в тексте. Упоминавшаяся выше идентификация Изумрудова с Геральдом Эмеральдом с помощью полуанаграмматической зашифровки в тексте имени последнего может послужить одним из примеров. Также очень яркий пример есть в романе "Ада" в сцене, где Демон встречается лицом к лицу с Ваном и приказывает виновной в кровосмешении паре расстаться. Когда потрясенный Ван спускается по лестнице, в его голове крутится загадка: "My first is a vehicle that twists dead daisies around its spokes; my second is Oldmanhattan slang for "money"; and my whole makes a hole" (444). "Мой первый слог - повозка, наматывающая на ступицы мертвые маргаритки; второй - "деньги" на староманхаттанском сленге; мое целое делает дырки" (СА 4, 430). Ван возвращается в свою квартиру, вынимает пистолет и вставляет "в патронник один "cartridge"" (патрон). "Cart" - ответ на вопрос о первом слоге, "ridge" - на вопрос о втором. Но ведь нельзя ожидать, что читатель знает слово "ridge" - староманхэттэнское (голландское) слово, действительно означающее "деньги". Однако если мы перечитаем страницу, идущую до загадки, мы увидим, как Демон говорит: "Грозить тебе лишением наследства я не могу: "ridges" и недвижимость, оставленные Аквой, превращают эту трафаретную кару в ничто". Снова решение находится в тексте. "Ада" содержит и гораздо более важный пример: информация, необходимая для определения того, что у Вана и Ады - общие родители, также зашифрована в тексте. Все это дает основания предполагать, что ответ на наш вопрос о том, кто же является повествователем "Бледного пламени", нужно искать в самом тексте и что к доказательствам, основанным на "характере" и/или внешних источниках, надо относиться с крайней осторожностью.
Как поэма, так и комментарий содержат свидетельства, позволяющие предположить (вопреки вышеизложеным взглядам критиков), что Шейд и Кинбот - разные герои. Каждый обладает знаниями и способностями, отсутствующими у другого. Кинбот, но не Шейд, знает русский язык (СА 3, 505–506) и пользуется им в качестве основы для нескольких двуязычных каламбуров в комментарии. Кинбот решает, что оптимальный способ самоубийства - прыжок с самолета: "your packed parachute shuffled off, cast off, shrugged off - farewell, shootka (little chute!)" (221) - "аккуратно уложенный парашют стянут, скинут, сброшен со счетов и с плеч - прощай, shootka (парашютка, маленький парашют)" (СА 3, 467). Помимо того, что shootka - это ложно-русская уменьшительная форма от слова "chute" (падение), совершенно случайно, оно еще оказывается русским словом "шутка". Похожий каламбур встречается в описании бегства Карла Возлюбленного с Земблы, в котором упоминаются деревенские лавки, где можно было купить "worms, gingerbread and zhiletka blades" (99) - "торговавших червями, имбирными пряниками и лезвиями "жилетка"" (СА 3, 366). Игра слов здесь построена на созвучии английского "Gillette" и русского "жилет". Оба каламбура не особенно смешны (чего и следует ожидать от лишенного чувства юмора Кинбота), но они показывают, что он знает русский язык. Более эффектный каламбур, основанный на знании русского, встречается в описании Кинботом Нью-Вайского пейзажа с тремя соединяющимися озерами, которые называются Омега, Озеро и Зеро. Эти названия якобы были произведены ранними поселенцами от искаженных индейских слов. Это правдоподобно только в том случае, если индейцы или поселенцы были русскими (СА 3, 359). Соответствие "кopoнa-вopoнa-кopoвa"/"Crown-crow-cow" (CA 3, 500), приводимое Кинботом, тоже важно, как и многие земблянские слова и выражения с их смешанной славянско-германской основой. Шейду, с другой стороны, приписывается знание латыни, немецкого и французского, но ничто в поэме или примечаниях не заставляет нас предположить, что он знает русский.
Еще одно доказательство такого же типа, но менее достойное доверия, так как его легче подделать, - это познания Шейда в естествознании по сравнению с грубыми ошибками Кинбота в этой области. Абсурдное толкование Кинбота упоминания Шейда о "белянке" - подходящий пример (СА 3, 437). Также уместным будет упомянуть о сомнительном поэтическом мастерстве Кинбота. Как уже было отмечено выше, Кинбот неохотно признается в том, что некоторые варианты строк - его собственные творения. Изучение вкладов Кинбота является достаточно веским подтверждением его заявления о том, что, несмотря на его выдающиеся способности к литературной мимикрии, он не умеет писать стихи. Как он удрученно замечает, в одном из его двустиший "и размер-то мной восстановлен неверно" (СА 3, 473).
Есть и опровергающее доказательство. Указатель, который разрешает значительное количество загадок, и в котором, как мы позднее убедимся, скрыт ответ на один из главных вопросов романа, не содержит ничего, подтверждающего предположение о том, что Шейд, Кинбот и Градус - не отдельные личности. Несмотря на широко распространенное мнение, что только один из этих трех протагонистов "настоящий", нет веских доказательств, подтверждающих эту мысль, зато многое ее опровергает.
Все критики, изучавшие роман, согласны по крайней мере в одном: Кинбот, несомненно, сумасшедший и, несомненно, он не Карл II, король Земблы. Не случайно король зовется Карл Второй, так как он - проекция Карла Первого, то есть Чарльза Кинбота. Заметьте, что в довольно обширной генеалогии королевской семьи Земблы нет никакого Карла I. Если мы принимаем тот факт, что повествователь не является Карлом II (каковым он себя считает), то почему мы должны принимать на веру его утверждение о том, что он - Чарльз Кинбот? Возможно, мы делаем такое предположение, потому что обстановка вордсмитского колледжа (в контексте романа) очевидно реальна (как и поэма), и люди в этом сообществе обращаются к повествователю по имени Кинбот. Другими словами, похоже, что имеется свидетельство третьей стороны. Однако если подумать, становится понятным, что на это свидетельство можно положиться не больше, чем на сцены в Зембле, так как в обоих случаях Кинбот - единственный источник информации. Если учесть это, то у нас появляется столько же причин с недоверием относиться к тому, что Кинбот - это Кинбот, как и к тому, что Кинбот - это Карл Возлюбленный. Но если Кинбот - не Кинбот, то кто он? Опять-таки именно в Указателе, если воспользоваться им как ключом к примечаниям, содержится ответ. Среди странных статей находим следующую:
Боткин В., американский ученый-филолог русского происхождения, 894; king-bot - англ. бут, царский овод, личинка ископаемой мухи, некогда плодившейся на мамонтах, что, как считают, и ускорило их общую филогенетическую кончину, 247; тачать ботики, 71; "боткать" - глухо плюхать и "ботелый" - толстобокий (русск.); "боткин" или "бодкин" - датский стилет.