"Аз" - название буквы "А", первой буквы церковнославянского алфавита. Это использование старославянской буквы, хотя и тесно связанное с темой темницы языка, несколько отличается от предыдущих примеров, так как здесь нет алфавитного иконизма. Однако тут имеется важная игра слов. В церковнославянском "аз" - не только название буквы, но и слово со значением "я", "эго". Таким образом Цинциннат не только пользуется клише "начать с начала, с буквы "А"", но и говорит, что если бы у него была такая возможность, он бы вызвал откровение из самых сокровенных глубин своего "я", так как, по его наблюдению, он уникален, он - единственный человек, одержимый поисками истины. В русском, как и в английском, названия первой и последней букв алфавита используются в устойчивых словосочетаниях, например, "от аза до ижицы", или "от альфы до омеги", то есть "от начала до конца". Предполагается, что это выражение восходит к Откровению Иоанна Богослова, 1:8: "Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель". Таким образом, высказывание художника Цинцинната о том, что он начал бы с азов, "с начала, из глубин своего "я"" имеет для русского читателя определенный теологический резонанс.
Алфавитная игра слов, основанная на слове "аз", интересна и еще с одной точки зрения: хотя сама по себе она и менее эффектна, чем другие примеры, она занимает четко симметричное положение в использовании алфавитного приема на протяжении всего романа. Книга разделена на двадцать глав, каждая из которых (за исключением двух последних) описывает один день заключения Цинцинната. Цинциннат приговаривается к смертной казни и прибывает в свою тюремную камеру в главе I; обезглавливание происходит в главе XX. Тема темницы языка и связанный с ней прием алфавитного иконизма впервые возникают в главе II, где задействована буква "ижица". В последний раз эта тема и ее алфавитный символ возникают в главе XIX, где задействована буква "аз". Формальный параллелизм симметрично размещенных глав проявляется и по-другому. Вот первое предложение главы II: "Утренние газеты, которые с чашкой тепловатого шоколада принес ему Родион… как всегда, кишели цветными фотографиями", (СР 4, 55) а вот начало главы XIX: "На другое утро ему доставили газеты, - и это напомнило первые дни заключения. Тотчас кинулся в глаза цветной снимок…" (СР 4, 172). Возвращаясь к алфавитным образам, отметим, что "ижица", которая появляется в главе II, - это "омега" церковнославянского алфавита, а "аз" из главы XIX - это его "альфа". Во-первых, мы можем заметить, что ряд алфавитных символов от аза до ижицы, от альфы до омеги теперь завершен, как и жизнь Цинцинната. Во-вторых, можно поразмыслить над тем, какое значение имеет тот любопытный факт, что именно "омега", то есть "ижица", вводится первой, а "альфа", то есть "аз" - последней, каждая в своей главе, которые тщательно выбраны и симметрично противопоставлены друг другу. Конечно, может быть, так получилось случайно, но в произведениях Набокова очень мало случайного. Как уже было отмечено, книга выстроена вдоль оси наложенных друг на друга оппозиций, основная из которых - оппозиция "этот мир/тот мир" (тут/там). Этот мир, мир Цинциннатова заключения - отвратительный монолит, общество людей с герметичным языком, который сковывает их, даже если они начинают что-то прозревать. Цинциннат представляет себе общество, во всем противоположное тому, в котором он живет, зеркальное отображение, идеальный мир. Одолжив терминологию из другого произведения Набокова ("Ада"), мы можем назвать эти миры Терра и Анти-Терра, куда Цинциннат попал, как он сам говорит, "ошибкой" (СР 4, 99). В книге есть ряд намеков на то, что жизнь на Анти-Терре иллюзорна, что это только сон, от которого Цициннат очнется и окажется среди себе подобных на Терре Прекрасной. Момент перехода от одного из этих миров к другому, момент пробуждения, - это смерть. Если принять эту концепцию зеркального отражения за толковательный контекст, помещение омеги перед альфой приобретает скрытое значение. Уменьшающееся число дней жизни Цинцинната на Анти-Терре, которые посвящены его безуспешным попыткам понять и объяснить Терру Прекрасную, быстро приближается к нулю, к моменту смерти: смерти с точки зрения Анти-Терры и рождения с точки зрения Терры, идеального мира. Принимая во внимание положение Цинцинната на Анти-Терре (тут), понятно и вполне уместно, что литургические буквы, которые он использует в своих тщетных попытках проникнуть на Терру (там) и описать ее, расположены в обратном порядке. Уместно и то, что он приходит к началу, к "аз", "я", "эго", в день своей смерти на Анти-Терре.
Примечательно, что в последний раз тема темницы языка и ее алфавитный символ возникают в последней записи в тюремном дневнике Цинцинната. Когда он продолжает писать отрывок, процитированный выше (как раз когда он написал и вычеркнул слово "смерть"), Цинцинната прерывает внезапный приход Пьера, который должен сопровождать его к месту церемонии, coup de grace. Перед казнью Цинциннату предлагают исполнить его последнее желание. Отказавшись от того, что ему предложено на выбор, он просит три минуты, чтобы "кое-что дописать… но потом сморщился, напрягая мысль, и вдруг понял, что, в сущности, все уже дописано" (СР 4, 177). Цинциннат-художник внезапно осознал правду этого мира: он не может убежать из темницы языка. Только после того, как упадет топор и мир "тут" распадется, Цинциннат сможет найти дорогу к тому другому миру, в котором "судя по голосам, стояли существа, подобные ему" (СР 4, 187), то есть существа, которые говорят на его языке и понимают его.
"Приглашение на казнь" - наиболее абстрактный, лишенный человеческого колорита роман Набокова. Действие сведено к минимуму, а всем героям, кроме Цинцинната, намеренно придан вид фигурок из картона, чьи костюмы и грим можно менять и перетасовывать как угодно (что и делается). Это совершенно антиреалистический роман. Книга абсолютно лишена какой-либо человеческой плоти (в смысле событий и героев), за счет чего и достигается максимальная сосредоточенность на форме и стиле, необыкновенно уместная для темы книги и осуществленная с большим техническим блеском.
Как и другие произведения Набокова, это роман о языке и искусстве, литературе и литераторе. Мы довольно подробно остановились на теме темницы языка - на теме, которая является исключительно важной для каждого серьезного писателя. Цинциннат - парадигма такого писателя; его бремя - это бремя каждого художника. Спартанская обстановка романа, его почти схематичное построение ярко выделяют тему и сложные подводные узоры ее исполнения. Учитывая, что язык искусства - одновременно и тема романа и средство выражения этой темы, трудно представить себе более подходящий мотив, чем мотив букв алфавита, которые сами являются кирпичами тюремных стен. Использование букв-икон - прием, говорящий о несомненной изобретательности, но по необходимости применяемый довольно ограниченно, - представляет собой тщетную попытку ослабить оковы языка, так как в своем визуальном аспекте они идут дальше условного лексического уровня языка к мистическому идеальному языку, в котором слова не только что-то означают, но и что-то изображают, к художественному языку совершенной ясности, в котором соответствие между восприятием и объектом восприятия и между объектом восприятия и словом абсолютно.
Алфавитный мотив пронизывает весь роман, но, как мы заметили, только одно конкретное проявление этого мотива связано с темой темницы языка - иконическое употребление букв церковнославянского алфавита. Цинциннат пытается воспользоваться языком, чтобы прорваться сквозь запреты этого мира и описать идеальный мир. Что может быть более уместно для этой цели, чем таинственные алфавитные символы архаического религиозного языка - языка, предназначенного только для того, чтобы намекнуть языковым узникам этого мира на истину и красоту другого, идеального мира, где нет разрыва между звуком и смыслом?
В романе "Приглашение на казнь" Набоков нашел еще один, совершенно необычный способ применения своего главного алфавитного мотива - мотива художника слова. В автобиографии "Память, говори" сама буква с ее синестетическими ассоциациями втягивает язык в субвербальный мир восприятия, пытаясь хоть как-то установить прямую, непосредственную связь между сенсорными данными и языком. В романе "Приглашение на казнь" прием алфавитного иконизма используется в попытке выйти за пределы языка в более метафизическом смысле. В сущности, оба произведения используют свои алфавитные мотивы как символ стремления художника прорваться сквозь барьеры языка и выразить невыразимое.