Перевод на английский этого примера алфавитного иконизма осуществлен по тому же принципу, что и в предыдущем случае, то есть с помощью обращения церковнославянской буквы в ее греческий эквивалент, имеющий идентичную форму - в букву "гамма" (Γ). Пытаясь более полно передать смысл русского текста, Набоков добавил в английский вариант два аллитеративных слова, "gerunds" и "gallow crows". Первое из них - остроумная, но не совсем успешная попытка найти параллель для второго значения слова "глагол", так как греческое/английское "gamma" обозначает только название буквы и не имеет второго, тематически важного значения "слово". Добавленное слово "gerund" - попытка восполнить отсутствие этого второго значения. "Gallow crows" предлагается как перевод русского "воронье", которое является просто собирательным словом для группы обычных воронов. "Gallow crows", несомненно, употреблено с намерением привлечь внимание читателя к алфавитному образу греческой буквы "гамма", то есть ее сходству с виселицей. В скобках можно отметить, что греческая "гамма", строго говоря, по форме напоминает скорее виселицу с одним столбом, чем виселицу с двумя стойками и перекладиной. (Последняя наиболее уместно образно выражается буквой кириллицы "П" или греческой буквой "пи", которая случайно совпадает с начальной буквой имени Пьера, палача Цинцинната.)
Основной способ поддержания на протяжении всего романа тематической дихотомии "этот мир / тот мир" - повторение противопоставления русских слов "тут" и "там". Этот основной тематический контраст и способы его реализации будут рассмотрены в другой главе. Здесь мы лишь слегка коснемся контраста "тут/там", поскольку он имеет отношение к алфавитному иконизму. Оппозиция "тут/там" интенсивно и очевидно разрабатывается в главе VIII, которая является отрывком из тюремного дневника Цинцинната. Именно здесь Цинциннат осознает, как непросто передать свое видение истинной реальности (там) в контексте и на языке угнетающего тюремного мира (тут).
В своем дневнике Цинциннат пытается описать, как "расправляется моя душа в родимой области" (СР 4, 101), и, несмотря на трудности, ему кажется, что он почти добился успеха, он говорит "и вот, кажется, добыча есть, - о, лишь мгновенный облик добычи!" (СР 4, 101).
Там - неподражаемой разумностью светится человеческий взгляд; там на воле гуляют умученные тут чудаки; там время складывается по желанию… Там, там - оригинал тех садов, где мы тут бродили, скрывались; там все поражает своею чарующей очевидностью, простотой совершенного блага; там все потешает душу… там сияет то зеркало, от которого иной раз сюда перескочит зайчик…
(СР 4, 101)
Несмотря на яркость своей мечты и желание выразить ее, Цинциннат не может достичь своей цели, так как "не умея писать, но преступным чутьем догадываясь о том, как складывают слова, как должно поступить, чтобы слово обыкновенное оживало, чтобы оно заимствовало у своего соседа его блеск, жар, тень, само отражаясь в нем и его тоже обновляя этим отражением, - так что вся строка - живой перелив; догадываясь о таком соседстве слов, я, однако, добиться его не могу, а это-то мне необходимо для несегодняшней и нетутошней моей задачи" (СР 4, 101). Эта последняя фраза приводит Цинцинната к отрывку, построенному вокруг русского слова "тут", который расположен так, чтобы контрастировать с предыдущим отрывком, построенным вокруг "там".
Не тут! Тупое "тут", подпертое и запертое четою "твердо", темная тюрьма, в которую заключен неуемно воющий ужас, держит меня и теснит.
(СР 4, 101)
В процитированных отрывках содержится наиболее очевидное сопоставление и противопоставление пары "тут/там". Не случайно оба отрывка существуют в контексте темы темницы языка.
Цинциннат не может убежать из мира "тут" в мир "там", хотя он и сомневается в реальности первого. Он заключен в темницу языка так же надежно, как и в тюрьму-крепость. Мы уже показали, что употребление приема алфавитного иконизма тесно связано с этой темой, и мы покажем, что в данных отрывках этот прием особенно очевиден и производит наибольший эффект. Однако перед этим мне бы хотелось сказать несколько слов по поводу фонетического символизма процитированного предложения. Если мы снова посмотрим на первую часть этого предложения, то есть "Не тут! Тупое "тут", подпертое и запертое четой "твердо"…", мы увидим, что с фонетической точки зрения фраза построена на ряде аллитераций звука [t], которые берут свое начало в ключевом слове "тут". Далее, последняя часть предложения, то есть "темная тюрьма, в которую заключен неуемно воющий ужас, держит меня и теснит" построена по образцу фонетического строения слова "тут", а именно ТТТУУУУУУУТТТ, с шестью звуками "У", заключенными между двумя тройками "Т". Заметьте, что нормальный порядок слов в предложении был изменен для достижения этого эффекта (довольно странное "держит меня и теснит"). Возвращаясь к ключевому слову "тут", мы замечаем, что два "Т" на слух перекликаются с двойным "Т" слов "темная тюрьма". Более того, они окаймляют и ограничивают звук "УУУ", который употребляется в русском языке для выражения испуга и ужаса; с него также начинается само слово "ужас" - слово, вставленное среди аллитерирующих "Т" этого предложения и, как и слово "тут", намеренно разбросанное по всей книге.
Эти фонетические особенности - только начало лабиринта, окружающего слово "тут". Помимо того, что это слово используется как лексический и слуховой символ того отвратительного мира, который оно обозначает, оно также является иконическим образом. Давайте еще раз посмотрим на это предложение: "Тупое "тут", подпертое и запертое четой "твердо", темная тюрьма, в которую заключен неуемно воющий ужас…" "Твердо" в данном случае - не русское слово (как считают многие русские читатели), а омоморфное церковнославянское название буквы "Т". Снова воспользовавшись приемом алфавитного иконизма, Набоков привлекает внимание русского читателя к тематически важным визуальным аспектам слова "тут". Две буквы "Т" слова "тут" не только перекликаются с двумя "Т" словосочетания "темная тюрьма", но и на глаз они напоминают двух высоких часовых (тюремщиков, если хотите), нависающих над "у" Цинцинната и его стоном ужаса.
Этот tour de force представляет серьезные трудности для перевода как с точки зрения своих фонетических, так и иконических особенностей. Если надо сохранить фонетический символизм русского оригинала в английском переводе, то в последнем должно быть семантически эквивалентное предложение, фонетически построенное на ряде "Н", "Е", "R" и "Е", точно так же, как в русское предложение инкорпорирована невероятная цепочка "Т", "У" и "Т", чтобы получить в результате тематически ключевое слово "ТТТУУУУУУТТТ". Конечно, строго придерживаться этого узора невозможно, но Набоков и его сын Дмитрий, который указан в качестве переводчика, делают удивительную, хотя и не совсем успешную попытку добиться желаемого эффекта: "Not here! The horrible "here", the dark dungeon, in which a relentlessly howling heart is incarcerated, this "here" holds and constricts me" (93). Таким образом удается схватить необходимые буквы, но они не образуют такого красноречивого узора, как в русском, где тройные "Т" симметрично обрамляют долгое восклицание ужаса "УУУУУУ". "Ужас", который фонетически и лексически воплощает вопль Цинцинната, заменен словом "heart", которое слабо перекликается с ключевым словом "here", но теряет свое звукоподражание восклицанию страха. Однако последний эффект достигается в английском тексте за счет "ow" в слове "howling".
Визуальный, иконический аспект предложения полностью потерян при переводе. Сравнение английского текста с русским показывает, что Набоков просто опустил слова "подпертое и запертое четою "твердо"", где назывались церковнославянские буквы, лежащие в основе образа часовых, о котором говорилось выше.
В общем, Набокову удалось в значительной мере сохранить искусный фонетический символизм оригинала, но ему пришлось полностью отказаться от алфавитного иконизма, который в русском оригинале последовательно связан с темой темницы языка. Очень жаль, что именно этими алфавитными образами пришлось пожертвовать, потому что, как мы заметили раньше, образ "тут", который является одним из полюсов главной оппозиции, составляющей тему книги, был искусно развит до пределов многомерного микрокосма, который фонетически и визуально (а также лексически) выражает положение Цинцинната, художника-пленника.
По мере того как приближается день казни Цинцинната, возрастает и его страх, что он не сможет выразить свои видения: "о, мне кажется, что все-таки выскажу все - о сновидении, соединении, распаде, - нет, опять соскользнуло, - у меня лучшая часть слов в бегах и не откликаются на трубу, а другие - калеки" (СР 4, 174):
Ах, знай я, что так долго еще останутся тут, я бы начал с азов и, постепенно, столбовой дорогой связных понятий, дошел бы, довершил бы, душа бы обстроилась словами… (Курсив мой- ДБД)